ПРЕМИЯ ИМЕНИ
ИГОРЯ СЕВЕРЯНИНА

САЙТ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ В ПРИБАЛТИКЕ
Союз писателей России – Эстонское отделение
Объединение русских литераторов Эстонии
Международная литературная премия им. Ф.М. Достоевского
Премия имени
Игоря Северянина
Русская община Эстонии
СОВЕРШЕННО НЕСЕКРЕТНО
На главную страницу


> Версия для печати <

> Конференция <

"…Вернуться в дом Россия ищет троп..."

 

"…Поминая и молясь об усопших, – сказал перед службой на могиле Игоря Северянина, состоявшейся по инициативе православной церкви настоятель Александро-Невского кафедрального собора архимандрит Виктор, – мы проявляем любовь к ним и просим для них милости Божией, царствия небесного и оставления грехов их вольных и невольных. В этом и осуществляется нами единство человеческой жизни нынешней и загробной…"

В РУССКОЙ культурной традиции было принято различать жизнь душевную и духовную. О духовной – о "единстве нынешней и загробной жизни" – из века в век пеклась православная церковь. Душевная жизнь человека была сферой наблюдения, воссоздания и анализа для искусства. Собственно, искусство и закрепило бытие души как особую форму нашего существования, не совпадающую с бытовой повседневной жизнью. Скажем – как нашу вторую жизнь.

Поминовение, и шире – память и любовь к умершему имеют, помимо духовного и душевное, мирское значение, объединяясь памятью, община как бы дает умершему вторую жизнь на земле. Она способна и обратить нас при жизни в тень, и вернуть к себе из мира теней после смерти. Такая вот диалектика.

"Мы все – больные, измученные, уходящие", – в 1939 году писал разом и о своей семье, и о не принявшей его ревельской русской общине Игорь Северянин С.В.Рахманинову. Когда в общине надламывается что-то главное, первым под удар всегда попадает поэт, его наследие и его память.

И если в общине – той ли, нынешней ли – нет душевного мира, то светоч поэта невольно озаряет фантасмагорию, театр теней. "Вторая жизнь" оборачивается вторым дном, тщательно скрываемым нашим исподним…".

Я не видел благолепия той поминальной службы. Слова соборного настоятеля я цитирую по публикации члена правления Таллинской городской организации Общества любителей книги ЭССР, тогда еще – председателя "Поэзоклуба Игоря Северянина" Михаила Петрова ("Быть ли памятнику?" – "ВТ" 10.06.89). "Совершая панихиду по Игорю Северянину, – пишет уже сам Михаил Петров, – мы даем полноту своему чувству любви и памяти. Верю, что традиция поминовения деятелей культуры вернулась к нам и станет постоянным явлением нашей жизни…".

Обрадовала мысль, но, дочитав до конца, понял, что в материале скрыто лукавство. В чем – даже не понял, но почувствовал расстройство, неверие. Стал читать снова и поразился, что все было декларировано лишь для того, чтобы весомее сказать после "о целом комплексе" своих собственных проблем, "связанных с… разоблачением мифологии и откровенной лжи изгнанием халтуры и потребительства…". Перевод разговора от поэта и памятника ему к сведению счетов, ("… Ничего не стоит некоторым торжественно декларировать… стоя в кладбищенской оградке на могиле поэта…") свел весь пафос пробуждения памяти и окололитературной драчке. И словно термитная начинка прожигающего снаряда выпала, прожгла-таки оболочку нанизывающихся друг на друга пассажей ключевая мысль рассказа о поминовении: "Искренне жаль, что общество "Светоч", параллельно организовавшее на могиле импровизированные торжества…".

Счеты Михаилом Петровым сводятся с разными людьми и по разным причинам. Однако всегда можно заметить нечто общее. Болезненный укол скрыто наносится через газету, в шуме значительного события или под шумок сенсационности. Но рана отнюдь не становится менее болезненной. Об этом и написала в редакцию таллинка Г.Галина, обеспокоенная тем, что исследования Михаила Петрова чем дальше, тем меньше имеют общего с общественными приличиями и просто с порядочностью. Вот ее доказательства.

"30.12.89-го в "Вечернем Таллине" увидела свет очередная публикация Петрова – "Тайна двух строк". В ней под видом раскрытия тайны недопустимо развязным тоном, попирающим честь и достоинство живущей ныне последней жены поэта таллинки В.Б.Коренди (Кореневой), описываются и трактуются эпизоды личной жизни русского поэта Игоря Северянина. Подтверждением служит письмо некоей Лидии Рыковой, гостившей в доме Северянина и Веры Борисовны Коренди, в котором она спешит поделиться с Фелиссой Круут (женой поэта, незадолго до того покинутой им) подробностями подслушанной семейной размолвки…

Обвинения Петрова: "В марте 1935 года не без участия напористой и энергичной школьной учительницы Веры Борисовны Кореневой между супругами Лотаревыми (Игорем Северяниным и Фелиссой Круут – Прим.авт.) произошла ссора… Шантажируя самоубийством, Коренева добилась ссоры между супругами. Не выдержав почти полугодовой осады, Фелисса дрогнула…"

Петров словно радуется тому, как несладко приходится теперь Кореневой: "Яростный свистящий голос (Северянина – Прим.авт.) отогнал сон: "Как ты смела, сволочь, как ты смела…"

Мне вдвойне тяжело оттого, что именно я привела его к этой почти 90-летней женщине, которую он сегодня так поливает. Я открыла ему дверь в тот дом, куда его не приглашали. Гостеприимно встреченный хозяйкой, он получил от нее понравившиеся материалы и фотографии и записал беседу на магнитофон (разумеется, не объясняя пожилой женщине, что конкретно он делает). Беседа состояла из выпытывания мыслей Веры Борисовны о многих малоизвестных моментах прижизненной и посмертной судьбы Игоря Северянина…

Первый раз мне стало стыдно и неловко, когда Михаил Петров начал прокручивать пленку всем заинтересованным и могущим быть заинтересованными лицам в Эстонии. Можно было еще как-то понять, когда все это передавалось, прокручивалось и показывалось до сего дня не изжившим обиду родственникам Фелиссы Круут, но теперь альковные подробности поплыли уже 150-тысячным тиражом "Вечернего Таллина"… Для кого? Не может большинство людей не быть солидарными с Владимиром Высоцким, чьи слова, по сути, являются лейтмотивом моего письма: …

Я ненавижу сплетни в виде версий…".

Г.Галина.

Несколько слов, чтобы завершить "тему письма". Галина Галина – таллинка, по специальности программист, человек, с детства знающий и ту, и другую семью поэта, лично и остро воспринимающая все, касающееся как близких, так и поэтической памяти Северянина в Таллине. Судя даже по сокращенному письму – переживающая свою вину и чувствующая себя невольным участником предновогодней "сенсации". В руках с ее письмом я хотел встретиться с переизбранным вскоре после обсуждаемой публикации с поста председателя поэзоклуба Михаилом Петровым, достаточно хорошо известным в городских окололитературных и окологазетных кругах следователем Морского райотдела внутренних дел. По определенным – неназываемым вслух – причинам встреча наша не состоялась.

Мы возвращаем поэту вторую жизнь. Страшно, какую жизнь мы ему возвращаем. В своем стремлении докопаться теперь до винтика мы превращаем и свою историю, и свою жизнь в их противоположности. Не берусь полемизировать, нужна ли такая жизнь, но вот нужна ли такая история? Мы все как-то пропустили ту грань, за которой перестали узнавать новое о трудах и днях поэтов и полководцев, и областью наших интересов неожиданно оказалась одна большая постель. Только – постель. Альков, альков и альковные сцены – вот и вся та вторая жизнь, которой воздаем мы поэтам.

Вот поэтому я не искал встречи с Верой Борисовной. Мне было стыдно. Понял, что не могу встретиться с ней. Эта беспомощность вынудила меня заинтересоваться бойкой сенсационной заметкой, несущей – понимание ли?

Понимание приходит поздно.

– Не увлекайтесь первооткрывательством, – из года в год наставляет рвущихся в бой дипломников профессор Института мировой литературы Галина Белая, – множество мемуаров и писем, и дневников появляются из-под спуда, и с каждым днем увеличивается соблазн стать открывателем Атлантиды – на кончике собственного пера. Уверяю вас – для исследования это гибельно… Последние восемьдесят лет показали всю ответственность, лежащую на гуманитариях, – общие отчаяние и одичание, идущие следом за утвердившейся одномерностью мышления, приводит к последствиям, сравнимым лишь с последствиями большой войны… Всегда помните, что цепная реакция распада – лишь реакция на распад, происходящий в человеческих душах…

До ядерных взрывов распад в душах может и не дойти. Но другой взрыв – разносящий личность, историю, память, и в конечном счете, общину, здесь неминуем.

Мы таковы, как мы относимся к нашим мертвым: по природе своей наше ощущение общности вынуждено тяготеть не к томам истории, а к городским кладбищам. В Таллине поднявшееся до осознания сопричастности осмысление своего человеческого пути и записано прямо на могильной плите:

…Как хороши, как свежи будут розы,
Моей страной…

Лежащий на могиле Игоря Северянина кусок известкового камня в несколько ладоней размером совмещает сразу две сущности – могильной плиты над телом и поэтической страницы, оставленной Игорем Северяниным на Александро-Невском кладбище в оградке Запольских, таллинских родственников его жены Веры Борисовны Коренди. Вечная поэтическая страница наводит на мысль о некоем приношении поэта роду и шире – городу, "граду и миру" своей жены. В таллинскую землю Запольских Игорем Северяниным привнесено вообще все, что было на этой земле, и нет в этом ни грана, ни романтики, на поэтической воли или неволи, таково было решение судьбы, через Коренди и Запольских завершившей и закрепившей его эстонский период жизни.

Вспомнилось: у Булгакова Мастера приходится одаривать покоем специальным гонцам Провидения.

Когда на Ваганькове возник непокой у могилы Владимира Высоцкого, я видел человека, показавшегося мне таким гонцом.

– Не плита, а позорище, – вопил некто в сером, взобравшийся на забор, – актриска никогда не поставит ему памятника, она…

– Стоп, – сказал человек в свитере рядом, – Высоцкий бы тебе этого говорить не позволил. Обрадовался, что он не может встать и врезать тебе?.. Так я тебе врежу, – "вестовой мироздания" растолкал тысячную толпу внимательно слушавших и пошел к забору.

Обличителя сдуло.

…По воспоминаниям – в частности, Галины Галиной, – Михаилом Петровым несколько раз предлагалось снять оградку, объединявшую могилу Игоря Северянина с захоронениями Запольских, и таким образом обособить ее от них. Названная причина – облегчить народу доступ к могиле. Неназванная – сделать близость Игоря Северянина с семьей В.Б.Коренди менее явной. Никто не помнит, чтобы раздался открытый протест. Возмущались в своем кругу. Почему не удалась тогдашняя выдумка? Да как-то так, не удалась, и все, а могла бы удастся?

Мы таковы, как мы относимся к нашим мертвым. Сказано не в упрек таллинской русскоязычной общине: просто гонцами мироздания нам, наверное, не быть никогда. Дело не в отсутствии чуткого сердца или горячей крови – за нами нет той поддерживающей нравственной силы многих людей, которая была за незнакомцем в свитере на Ваганькове, в наших переживаниях нет нашей сопричастности ко всем – единственного гаранта в соблюдении писаных и неписаных человеческих норм.

Не знаю, как на языке социологов называется та цельность, которой нам не хватает. Просто наш взгляд никого не остановит, а наше слово живет столько же, сколько и напечатавшая его газета – от чтения после обеда до вечера. И если бы в этом была виновата газета!..

В разговоре о Северянине – как использовать мне короткое время газетной жизни? Что должно быть сказано вслух, чтобы показать всю невозможность такого обращения молодого мужчины с 90-летней старухой? По рукам любителей в Таллине ходят несчитанные копии писем Игоря Северянина. Можно – протяни руку! – приняться освещать подробности, оправдывающие разрыв поэта с предшественницей Веры Коренди – уже умершей Фелиссой Круут. Вот только – Боже обереги, защищая живую, неуважительно отозваться вслед ушедшей…

Что можно сделать еще? Начать самому цитировать письма Игоря Северянина, ответить на подборку писем, очерняющих Веру Борисовну, другой подборкой – защищающей "жену по совести" (фраза из предсмертного завещания поэта)?.. Материал, уверяю читателей, существует обширнейший. Что можно еще – разжалобить читателя "красноречивыми" фактами из жизни Веры Коренди?.. Рассказать о том, что после смерти Игоря Северянина она, как вдова, вела переписку с родственниками поэта? О том, что при жизни она работала и содержала его? О том, наконец, как она носила по русским домам продавать составленные им сборники, а когда не было надежды продать даже один, продавала дачникам на уху пойманную "самим королем поэтов Игорем Северяниным" рыбу?..

Что сделать, чтобы дать спутнице Северянина спокойно жить среди нас? Подскажите, сделаю все, только бы ей, беспомощной и теряющей память, не приходилось больше судорожно "припоминать", а проще – с поспешностью виноватого ребенка – домысливать подробности их венчания в якобы сгоревшей со всей документацией церкви, чтобы не тяготиться старухе своей долгой жизнью. Подскажите, ну, что еще можно сделать?!

Адвоката?

– В наших условиях публикация криминала не содержит, – сразу сказал юрист, – факт клеветы доказать невозможно, а личная жизнь сама по себе законами защищена слабо. Иногда удается ссылка на прецедент, но не в этом случае.

Действительно, прецедентов не подобрать. В наше "время восстановления исторической" – и всех прочих – правд, покушение на чье-либо достоинство перестало быть наказуемым. Прецеденты поэтому в основном сегодня прямо противоположные – прецеденты безнаказанности (юридической ли, моральной). Иначе разве мог быть принят и размножен газетой такой материал?..

Иду к Северянину, поражаюсь, как все сложно, непросто оказалось в жизни и смерти этого человека. Какой всечеловечностью по странному капризу судьбы оказался овеян каждый шаг этого – не самого большого – поэта. Успокоившись в оградке Запольских, он и сейчас продолжает быть в центре событий этой земли.

Словно связал собой времена – свое и наше, словно заложил в саму землю пережитые им катаклизмы. Иду к Александро-Невскому кладбищу.

Вехи: от деревянной церкви квартировавшего в Ревеле Казанского полка – до блоковского, любимого Блоком, – теперь треснувшего в середине и залитого бетоном канадского тополя – и от него влево – в застроенное домами бывшее русло крутившего мельницы ручья. Со дна котловины наметить следующую веху – возвышенный край Кельдримяэ, Подвальной горы… Так, строго по вехам, изгибается невидимый путь через середину города к Александро-Невскому кладбищу. Это путь, которым на кладбище ходили Ф.М.Достоевский и А.А.Блок.

– Пройдем в Siselinna, во Внутригородское, – сказал спутник, – особое место, расположенное в середине города. Я – сталкер, веду так, как веду, что говорю – лучше запомнить, кроме того, не исключены неожиданности.

Город только что ревел за самой спиной, и вдруг – двадцать шагов с Кингисеппа – отодвинулся и умолк. Улицы внезапно оказались в далеком боковом ракурсе, как бывает, когда смотришь на город со стороны.

– Кладбище, – говорит спутник, – только часть Siselinna. Ведущее нас к Северянину русло невидимого ручья – центр и развязка многих серьезных вещей. Отсюда три тысячи лет назад начинался город. Трудно сказать, почему ручей назван Воловьей головой – Harjapea, – дело может быть в мельничных жерновах, в стоящем по течению ручья холме, напоминающем и бычью голову, и мельничный жернов, в стихийных силах, закрутивших отсюда тысячи лет назад человеческое колесо.

Блеснет заходящее солнце, и почти что видишь могилы и часовенку католического захоронения, естественно стоящую между деревьями на Бычьем холме. На самом деле все это успело исчезнуть.

– Ставят спортивный манеж, – говорит спутник, – задели техникой часть холма, а он без укрепления осыпается уже и сам. Постоянно обнажаются кости, выпадают на строительную площадку. Их – как повезет – то отбрасывают, то зарывают.

Кладбищенская церковь Александра Невского, дом кладбищенского священника и смотрителя кладбища, цветущие яблоневые деревья – у моего спутника уникальные фотографии – все это тоже в земле. Реальность – фундамент церкви, заколоченная часовня, кустарник и железные баки у входа на православное кладбище.

Разбитые фигурные кресты, свежеотбитые куски ограды – это руками. Покосились памятники – наверное, сами, ногами только добавили. А вот провалившиеся каменные столбы и стены наводят на мысль о бродившей на кладбище по ночам тяжелой технике.

– Зачем ломают?

– Уничтожают и нас, и память…

Проходим на лютеранское кладбище. Тоже заброшенное, но меньше побитое и больше деревьев.

– Здесь не тренируют спортсменов…

Хуже всего мусульманскому:

– Были ворота, кованные из меди, когда-то дети катались на створках ворот…

Нет ни ворот, ни створок, ни могил, ни ограды. Есть железный забор, за которым склады Таллинского целлюлозно-бумажного комбината. Правее – разбитая грузовиками грунтовая дорога. Еще правее – тюрьма, проволока, деревянная вышка автоматчика, небо, заплетенное тонкой сетью, чтобы не кидали чай. Один за другим просыпаются по тюрьме звоночки.

Ныряем назад, под ветви деревьев.Скучает, смотрит вслед автоматчик.

Все думаю и все равно не могу понять, как десятилетиями ходила Вера Борисовна Коренди этой дорогой. Мысли возвращаются к последнему удару, который нанесла ей судьба. От такого удара не защитишься. Заранее его было невозможно не то что предугадать – просто придумать. И теперь – полная беззащитность.

История такова, что быть причастными к ней для нас невозможно, – примерно так ответили мне, – мы готовы проконсультировать, но выступать от своего имени должен другой.

Коротко приведу мнение специалистов.

"…Ограничимся одной-единственной – жесткой мыслью: неэтично – следовательно, ненаучно. Ни дневники, ни письма, ни даже автобиографии не могут считаться неоспоримыми свидетельствами. Они лишь могут воссоздавать время и пространство, в котором жила творческая личность. Факт, приведенный в газете – как неэтичный, так и произвольный, – письмо Лидии Рыковой, – никакого "пространства Северянина" не воссоздает, зато создает пространство… самого исследователя, находящего такие факты такими способами. Оно пропитано небеспристрастностью к умершему поэту и вопиющей пристрастностью к живущим его – и, вероятно, своим – современникам…"

Попробую – от своего имени – прокомментировать специалистов. Оценивать и переоценивать по-своему выбор поэта не входит в задачи исследователя. К тому же Игорь Северянин выбирал не раз, не два – и даже не три. Нелепо пытаться определить, какая из спутниц подходила для него лучше. Нелепо и чудовищно пытаться осудить и исключить из биографии поэта всех, кроме выбранной исследователем "лучшей". Возможно только одно – показать, как каждая из них зажгла свою искорку в его таланте.

Это – что касается современников Игоря Северянина. Что же касается пристрастности Петрова к современникам своим собственным… Вторжение Михаила Петрова в жизнь Коренди, вероятно, могло быть для него оправдано находкой какого-то магического зерна, разом превращавшего его в человека, открывшего-раскрывшего тайну. Напомню, тайну.

В начале зимы, делал доклад на заседании поэзоклуба, любитель-северяниновед Лазарь Городницкий предположил, что угрожавшей когда-то жизни Игоря Северянина "истеричкой из Кишинева" могла быть мало исследованная фигура – Лидия Рыкова. Вскоре состоялся разговор Л.Городницкого с председателем поэзоклуба Михаилом Петровым.

– Нужно работать, полной уверенности у меня нет, нельзя торопиться, – сказал Городницкий Петрову.

Петров поторопился – сделать из чужого слова, намека газетное исследование. Ему просто нужно было торопиться – чтобы опередить. Чтобы опубликовать – пока не успели другие, прежде всего – сам Городницкий.

Утвердить себя не просто как коллекционера, а как исследователя, раскрывшего тайну. И еще…

– Не было бы Рыковой, нашлось бы другое, – говорит сегодня Лазарь Городницкий. – Некоторое время назад Михаил Петров подготовил материал о внуках Игоря Северянина: законных и незаконных. Насилу мы уговорили сотрудников "Вечернего Таллина" не спешить с его публикацией… Наш бывший председатель – страстный коллекционер, кроме того, он жаждет признания. Доступ к архивам поэта превратился для него сегодня в одну из главных проблем. Архивами же по преимуществу располагают люди, до сих пор придерживающиеся стороны венчанной супруги Фелиссы Круут против "самозванки" В.Коренди. Публикации, унижающие Кореневу-Коренди, могут служить своеобразным свидетельством лояльности владеющей архивами стороны…

Детективный абзац. Намеки на эту самую поддержку Петрова и многозначительно поднятые вверх глаза буквально сопровождали меня и моих коллег. Не копайте далеко, не рас-ка-пы-вай-те – слышали мы во время работы, в республике существует некое лобби. Если оно спохватится, материал не пройдет, и вы пожалеете, что за него взялись… Политизированное до абсурда сознание наших искренних доброжелателей рассматривало безумный сам по себе вопрос предпочтения одной из женщин серьезно и исключительно на уровне… межнациональных противоречий.

Пользуясь случаем, хотел бы довести до всеобщего сведения: никакого лобби в природе нет. Мало того – вне русского населения республики вообще нет никакого "вопроса Игоря Северянина". Есть исследования и исследователи – немного. Все же склоки, что мы имеем сегодня около Северянина, – наши и исключительно наши.

Не иноязычным, а только своим нужен "регионотяготеющий" Северянин. Не инокультурные, а свои научили себя видеть одну избранницу – закономерностью в поэтической судьбе, а другую – лишь досадным эпизодом этой судьбы. Но до поры до времени только видеть – не больше.

"Больше" разразилось недавно. И провоцирующим толчком, вероятно, послужила недавняя передача В.Б.Коренди архивов поэта в Москву. Почему не в Тарту?

Сказав "а", как известно… Невольно пойдя по пути разделения мира, предпочтения одной ветви истории – другой, разрыва ткани бытия, мы – невольно же – подняли руку и на самих себя, стали разрывать изнутри сегодняшнюю свою общность, общину…

А люди, готовые закрепить этот процесс в публикациях и документах, нашлись быстро…

Мы шли с проводником мимо устоявших – словно обглоданных – островков воинского, протестантского, православного захоронений, и мысль о странном порядке и странных – не человеческих, природных – закономерностях невольно приходила мне в голову. Казалось, этот тишайший в геологическом отношении участок, глинистые холмы в центре Таллина, побывал или участвует до сих пор в каком-то стихийном процессе, вроде ледохода или разломов земной коры, когда изломанные куски былой тверди наползают друг на друга, краями сминая все на своем пути. Ощущение усилилось, я вспомнил, где уже видел подобное. Такие же островки крестов я видел в России – там, где былая крестьянская Атлантида физически тонула в плывунах прорвавшихся песков и болот. Такие же устоявшие кучки каменных крестов стоят между городами Золотого кольца и в глухой, сегодня – бездорожной, сибирской тайге. Наверное, даже можно было бы совместить осколки всех кладбищ, как куски битого льда – по разломам. Таллин, Тобольск, Ростов-Великий, Иркутск, Суздаль: пласты взломанного – нарушенными связями между собой – единства, геосоциальные пласты, наползавшие и взаимно гасившие друг друга.

– Мы все стали бездомными, – говорит проводник, – вслед за своим домом все больше становимся невидимыми, неосязаемыми мы сами…

"…Люди уходят, а человеки не признают… Мы все – больные, измученные, уходящие", – вновь вспомнилось письмо Игоря Северянина к Рахманинову.

– Я видела таллинскую общину того периода – конца тридцатых, – передавая мне копию письма Северянина, сказала член поэзоклуба Нина Сергеевна Храброва, – я была поражена тем, как жили здесь русские. Но я все относила к тому, что это – эмиграция…

Мы шли по кладбищу.

Не эмиграция ли мы все и сегодня? – хотелось спросить мне у своего спутника, – не эмигранты ли все мы из своего прошлого?..

Рысцой пробежала мимо кучка туристов. От своих запустений люди ехали смотреть на запустение таллинского Siselinna. Неужели они надеялись увидеть что-то другое? Ведь кладбища исчезают, когда нарушаются связи между людьми. И если разрушено кладбище у тебя под окном, то можно быть уверенным – идет закупорка сосудов по всему организму социума и разрушаются не одно, а все кладбища. Все кладбища разрушаются. Рушится память об общности, доме.

И все-таки – не все еще нами потеряно. Прошлое еще само рвется к нам, говорит с нами с памятников и плит. Найди время, найди только силы прочитать и узнать… ПОГИБ под Ляояном, похоронен дома – гранитная плита, начало века, период русско-японской войны. УМЕР и похоронен в американском городе, дома поставлено символическое захоронение – это когда уже наш век вступил в свои права… Дом, дом, возвращение домой… <…> Выбитая, как заклинание, идея общего возвращения домой. <…> Оградка Запольских, родственников Веры Коренди, в ней могила Игоря Северянина, а на ней – в центре этого странного круга – строки, словно опровергающие явь сегодняшнего дня всех и всех околосеверянинских перипетий:

Как хороши, как свежи будут розы,
Моей страной мне брошенные в гроб…

– Противоречия нет, – сказал спутник, – просто строфа записана на могиле не полностью. И произнес – как полную магическую формулу этого странно очерченного плитами круга:

Но дни идут, уже проходят грозы, Вернуться в дом Россия ищет троп, Как хороши, как свежи будут розы, Моей страной мне брошенные в гроб!

Дом – это не стены и даже не место рождения, дом – это обусловленные рождением связи между людьми. Мы все равно бездомные, "измученные и исходящие" из-за нарушения этих тысячелетних связей. И сталкер провел меня невидимой тропой к Игорю Северянину, чтобы показать общий дом не привычным общежитием для русских, эстонцев, евреев и мусульман, а чем-то совсем другим, с трудом называемым словами, что всем еще только предстоит обрести.

– Древние германцы эту землю называли Haestonum, – говорит спутник, – направленной на восток.

Во времена германцев это было неоспоримо. Но сейчас, по сути нет ни Востока, ни Запада, везде одинаковое запустение. И ничего кроме запустения мы не смогли получить друг от друга без доброй воли, только бесконечную эмиграцию. Стать вновь самим собой, Западом, Востоком или соединяющим звеном между ними каждый может только свободно. Общий дом существует лишь внутри нас – каждый должен идти своим путем, чтобы осознать собственную настоящую миссию и выбрать ее добровольно. Не в политическом, а в настоящем, человеческом смысле мы не сможем лишиться друг друга. Но общий дом видится только одним – бесконечным числом дорог для каждого.

– Из всех обликов многоликого Северянина, – продолжает мой проводник, – я бы выбрал для себя именно этот. Образ человека, сказавшего, что изживут себя войны, аннексии и контрибуции и нам придется отыскивать сохранившиеся пути к своему дому. Таким бы хотелось и увидеть здесь посреди Таллина Северянина, в камне или металле. И выполнить памятник должен был бы художник с судьбой Эрнста Неизвестного, который чувствовал бы, что ваяет самого себя – изгнанника, сына своей земли, гражданина мира. Способный вслед за Неизвестным выстраданно говорить: "Упадок в любой части земли есть всеобщий упадок…" Несколько в стороне от этого очерченного плитами кольца лежит старый таллинец, последователь Николая Рериха – на могиле выбито полотнище знамени, которое несет непривычный сегодня символ: три круга поменьше вписаны в большой круг. Это так называемое "знамя культуры" ненадолго пережившего Северянина Николая Рериха. Прошлое, настоящее и будущее вписаны на нем в единую вечность.

В культуре современными друг другу оказываются все: и любящие, и ненавидящие, и умершие, и нежившие. Другой современности, кроме всечеловечности, для нас нет.

– Ушедший в землю желоб с рядами ступеней в нем был кладбищенской Иорданской лестницей, – говорит спутник, – лестница сбегала вниз к Harjapea, – к реке, отсюда и ее название. По сути – эта дорожка из камня соединяла всех вместе: православное кладбище на склоне холма с водой, к которой спускался и другой склон – бывшего католического кладбища… Нападали ветки – давно не был, не чистил лестницу. Мне кажется, поддерживать все это необходимо – это не просто кладбищенская символика, а важные структурные элементы чего-то большего…

Одному человеку одной своей волей не восстановить кладбище, как не восстановить связь времен, эпох и людей. Но убирая кладбищенские ступени, человек восстанавливает что-то в себе. Кладбищенские ступеньки – это лестницы в себе самом к истории, к памяти, к дому. Они – то пресловутое сухое дерево Андрея Тарковского, которое человек каждый день поливает с самого своего детства и в конце концов – сошлюсь на "Жертвоприношение" – таким образом поворачивает вспять историю и останавливает мировые войны.

Не буду еще называть имени проводника. Пока рассказ об этом дне не закончен, мы подчиняемся своим правилам. Siselinna – особая территория, "а имя сталкера" в Зоне не называют…" Подождите еще абзац.

Теперь мы спускаемся к Кингисеппа. Человека рядом со мной зовут Эдуард Шаумян. Он офицер, начальник учебного центра Управления пожарной охраны МВД Эстонской ССР и нынешний председатель Таллинского поэзоклуба Игоря Северянина.

Так странно: два офицера, два исследователя, влюбленных во времена Игоря Северянина, – и два таких разных человека…

P.S. Дописав последнюю строчку, подумал: такой вывод – исследователь добрый, исследователь недобрый – меня не устраивает. В науке – последнее дело, если результат зависит от личностных качеств исследователей. Чтобы не получалось такого, научными изысканиями призваны заниматься не любители, а профессионалы. В частности, интерпретацией текстов – филологи, владеющие методиками и сознающие принимаемую на себя ответственность.

А то – северяниноведение: офицер добрый, офицер злой, пресса – в смятении… Дело громкое, а науки-то ни на грош.

О.Хакимов.