"БАЛТИКА"

МЕЖДУНАРОДНЫЙ
ЖУРНАЛ РУССКИХ
ЛИТЕРАТОРОВ

№1 (1/2004)

ПРОЗА

 

САЙТ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ В ПРИБАЛТИКЕ
Союз писателей России – Эстонское отделение
Объединение русских литераторов Эстонии
Международная литературная премия им. Ф.М. Достоевского
Премия имени Игоря Северянина
Русская община Эстонии
СОВЕРШЕННО НЕСЕКРЕТНО
На главную страницу


SpyLOG
Илляшевич Владимир Николаевич — председатель Эстонского отделения Союза писателей России, секретарь правления СП России, живет в Таллине, Эстония.

Владимир Илляшевич
Рассказы из сборника новелл «Колесо фортуны»

Колесо фортуны

Всякий раз Йоозеп завершал какую-нибудь очередную нравоучительную тираду поминанием лихой судьбы и латинской поговоркой, некогда услышанной в далекой сибирской глуши от сельского школьного учителя-латыша Алдиса Карловича. В те, сейчас уже полузабытые, годы учитель медленно спивался, неведомыми путями заброшенный судьбой в даль почти таежной непроходимости, и порой делился с пацанами постарше мудростями древности. «Fortuna non penis in manus non tenis», гласила одна из пословиц. Алдис Карлович произносил ее слегка искажая, и слово «пенис» звучало как пенни-с. Учителя-выпивоху директор уволил по подозрению, что тот учит детей «не тому». Не помогли и объяснения, что в данном контексте «пенис» — слово на самом деле вовсе не из латыни, а являет собой название финской мелкой монеты пенни с латышским акцентом, а латыши, как известно, ко всем терминам всегда прибавляют букву «с». Вот и получилось: судьба — не пенни-с, в руке не подержишь. Ментор был удручен и, собрав пожитки, философски молвил на прощание старшеклассникам очередную поговорку: колесо Фортуны, дескать, снова сделало очередной оборот. Йоозепу древняя мудрость пришлась по душе.

Давным-давно, лет двести-сто назад, приехали сюда, в глухоманные места Сибири, эстонские крестьяне, покинув родные края на Балтике, в поисках лучшей доли, да так и остались, скучковавшись в небольшие села. Нарожали не одно поколение детей, завели крепкие хозяйства, но язык свой родной и обычаи сохранили в целости. Когда ахнула горбачевская «катастройка», как называли сибирские эстонцы время развала страны и парада независимостей бывших «советских и братских республик», Йоозеп и решил переселиться на историческую родину, в волость Тори Пярнуского уезда, славную своими лошадьми эстонской породы.

В общем историческая судьба совершила очередной полный поворот, и потомок некогда поселившихся в зауральской тмутаракани эстонцев вернулся в родные пенаты. А что до симпатий к младшим нашим братьям — коням, то эти большие, сильные, неприхотливые и почти всегда доброго норова животные стали неизбывной частью йоозепова детства. А детские воспоминания, как известно, обретают со временем преимущественно светлые тона и трогательную суть. Напротив, перед всякого рода крупногабаритной техникой, в особенности колесной, он испытывал какой-то мистический страх. В младые годы одна юркая, как голодный хорек, и словообильная цыганка из залетного табора сильно напугала пророчеством, что, дескать, погибнет

Йоозеп от самоходной «железяки», как вещий Олег от собственного коня. Гадалка, конечно же, лишь отомстила за его грубоватый отказ «позолотить ручку». Психологичной вымогательнице, надо полагать, следовало догадаться, что у сельского паренька в кармане иного шиша, кроме скрюченного в комбинацию из трех пальцев, никогда не водилось. А коли так, то и приставать ни к чему. Озорства ради самолюбивый отрок медленно, с расстановкой вытащил из кармана штанов отнюдь не монетку, а заурядный кукиш, сунул его под острый нос черноволосой пророчицы с предложением понюхать, за что и схлопотал «адекватный ответ», как принято говорить средь нынешних политиков и военных. Неудачная шутка закончилась для него изрядным испугом и стойкой памятью об этом случае, породившем веру в фатальную силу судьбы-Фортуны. К ней-то, всемогущей, и любил отсылать по всякому подходящему случаю Йоозеп, памятуя о философском напутствии учителя-латыша и о совершенно конкретной угрозе карой, услышанной из уст сердитой цыганки. Так колесо и Фортуна в латинской поговорке обрели для него совершенно определенный смысл. С годами появилась, вдобавок к такой эволюции взглядов, привычка поднимать к небу указательный палец — для пущей убедительности своего генерального вывода о бытии. Так что прибыл он в эстонский поселок Тори, так сказать, вполне подкованным человеком.

* * *

Белобрысый, долговязый, под два метра ростом Аксель задрал голову, уважительно проследив за йоозеповским перстом. Трактор натужно гудел мотором неподалеку от конюшни. Аксель не останавливал движок, потому как стартер не работал и каждое утро приходилось просить какой-нибудь разъезжий грузовичок «дернуть» агрегат. То бишь заводить трактор методом волочения. Затем уж до вечера мотор не выключался, солярки в хозяйстве, стало быть, хватало. Знай подливай в бак.

В обед, после немудреного снедания, маленький и щуплый конюх усаживал на здоровенную корягу рослого Акселя, а сам отдохнуть не устраивался. Делал он это со смыслом, чтобы одного роста с молчаливым трактористом быть и прямо в глаза свою «авдиторию» видеть.

– А что, сколько веков назад сюда к нам саксы* лошадей привезли и породу нашу торискую вывели? Думаешь, твой драндулет конную силу изведет со свету? Дудки! — размахивал пальцем Йоозеп. — Даже в самых что ни на есть современнейших «мерседесах» силу моторную чем меряют? А? Лошадиными силами, дурья башка!
– Ну, конюх, тебе под пятьдесят лет, и ты весь собой являешь продукт советского прошлого. Ничего не понимаешь в новой жизни и техническом прогрессе, — задумчиво возразил медлительный Аксель, осторожно тонкой струйкой выдувая в морозную стынь сигаретный дым.
– Зря старших не слушаешь, мне по два раза столько лет, сколько тебе. Хоть ты, Аксель — акселерат, но никакого аксельбанту в твоей ветреной голове и в помине нет! — Йоозеп даже причмокнул от удовольствия изобретения каламбура. — Одна кость мозга у тебя в голове, — и постучал костяшкой пальца по лбу.
– Аксельбант — это плетеная веревка для украшения на груди у военного, — снова пыхнул дымом невозмутимый «авдитория».
– Это я в том смысле про аксельбант, что каждая мысль должна иметь свою красоту и строй, — отпарировал Йоозеп. — Так, ты не дослушал, а уже возражаешь. Нынче, конечно, все работы на полях и в хозяйствах механизмами делают, но, заметь, удовольствия от механизма не всякому достанет. Сейчас новые саксы обнаружились, и им по-английски жить хочется. Тут как-то слышал по нашему телеку конкурсный вопрос, мол, сколько у нас и у шведов общих королей было, а? Целых девять оказалось совместных эстонско-шведских королей. Правда, у эстонцев про совместимость шведы и не спрашивали... Зато наши нынешние саксы чужих королей любят и жить по-королевски им нравится. Балы там разные у президента во дворце, служебные командировки в экзотические страны целыми департаментами за счет казны, личные яхты и, конечно же, понимаешь, нет? — собственные выездные кони в стойлах. Финны уж давно своих лошадей на постой в Эстонию определили — дешевле намного получается. Сейчас свои, домашние, саксы с помощью Европы денежек подкопили — и подавай им раз в месяц выездку в седле. А нам это — обратно же бизнес! Городской господин разок-два в месяц приезжает погарцевать и перед своими похорохориться, а конь ухода и овса с сеном и питьем каждый день требует. Стало быть, нашему брату завсегда прибыток будет. Нет, никогда не изведут лошадей на земле эстонской...
– Ну, оставят десяток-другой, а остальных куда девать?
– Породу в строгости держать надо. Нечего плодить всякий лошадиный брак. Пусть их будет поменьше, зато все как на подбор. Вон, хозяева конюшни тут парочку запродали в Австрию, кажется, и хор-рошие деньги получили. Мне один финн говорил, что его конь — чемпион с французским прозвищем не одну сотню тысяч американских долларов стоит. Как дадут миллион, так он и продаст коня. А нового в России найдет и вырастит. Прозвища-то у чемпионов все время меняют, а про самое первое лошадиное имя никто не вспоминает. Тот рысак у финна тоже изначально из России пришел, да все молчат про это. Сейчас в мире мода такая, что все русское — плохо...
– Ты что это за русских вступаешься? Они нас все время угнетали, а ты их защищаешь. Наверное, ты, Йоозеп, сам тоже русский. Кто тебя в твоей Сибири знает! Взял имя эстонское, по-нашему научился и прикидываешься. Водку-то, правда ведь, пьешь знатно, по-русски, хоть и весу в тебе никакого, — съязвил тракторист.

Аксель щелчком выстрелил окурок в сугроб и решительно встал с коряги. Спорить с Йоозепом было бессмысленно. Заведется и может даже драку затеять «за правду». Особенно, когда выпивши.

Сам-то Йоозеп, несмотря на кураж, уж больно мелкий, и кулачонки у него с орех, тыкает ими, как облезлой шваброй, по лошадиным задам. Зато его супружница Мари — гренадер, не баба. Аксель хорошо помнил об одной стычке бригадира трактористов и бухгалтера с конюхом. Случилось это лет восемь назад, на самой заре новой независимости республики. Выпили они крепко, повздорили, дошло до обмена любезностями в ухо. В общем наподдавали неуемному «сибиряку» и в ворота мастерской выбросили с обидными словами, дескать, здесь тебе не жену с тещей по комнатам гонять. Конюх с кровавой соплей до дому доплелся и под перекрестным допросом жены сознался в проигранной баталии. Мари молча оделась и пошла в автомастерскую, где бригадир сотоварищи очередную бутылку портвейна допивал. Так же молча взяла победителей за шкварник, подняла, стукнула промеж собой лбами и на бетонный пол опустила их почти бездыханных. Все аж онемели. Знали, что Йоозеп свою Мари уму-разуму по пьяни иной раз кулаками учит и просвещает, а женка йоозепова порой очевидный фингал французским кремом-тенями замазать норовит. Сам же конюх гордый ходит и храбрится, мол, у меня в семействе — домострой! А тут Мари нежданно-негаданно налетела, без всякого предисловия отметелила за милую душу весь административный ресурс в лице бригадира и финансиста, и гордо ушла с напутствием, мол, кто моего Йоозепа пальцем тронет, тот рискует не то что рук, а может, и головы напрочь лишиться.

Когда на следующий день после инцидента Аксель поинтересовался у похмельного конюха необычностью таких его семейных отношений, тогда впервые и поднял Йоозеп перст к небесам и молвил свое знаменитое пророчество: — Житейное колесо Фортуны!

...Аксель повернулся было к своему урчащему «железному коню».

– Ты, чего меня за мою лояльность трогаешь, а? Я — такой же эстонец, как и ты, желторотый! — кипятился Йоозеп. — Это что, русские самые жирные куски захапали, когда совхозы с колхозами развалили, а? Не начальство ли наше родное доходные предприятия прихватизировало, всякие лесхозы, мастерские да домы административные, а крестьянину лишь хлевы с мычащими коровами оставило?! Нечего сказать, по-братски поделили. Себе — все, что моментом продать можно и «мерседесы» купить под толстые зады, а нам — счастье труда досталось! Голодным коровам титьки дергать и в свинарнике с уцелевшими хавроньями речи по радио слушать про парламентские споры о том, нужно ли нам вообще сельское хозяйство и не перейти ли народу на корм из африканских бананов. Разуй глаза-то, на полях-то нынче что растет? Зерно или сорняк?! Так скоро и станем банановой республикой... Вчера нам про социалистическое соревнование и речи вождей компартии толкали, а сегодня про то, что они оккупантов изнутри разлагали и только европейские сны видели. Колесо Фортуны!

Тут-то Аксель и заметил, что глаза у конюха подозрительно блестят. Стало быть, тот успел-таки до разговора клюкнуть стопку-вторую.

– Да я за наше эстонское отечество жизни не пожалею! — рванулся было Йоозеп, но ступил на льдышку и брякнулся на заснеженную землю, смешно взбрыкнув ногами. Аксель мелко захихикал.

Издалека со стороны шоссе послышался дробный стрекот мотоцикла. Начальство возвращается с обеда, догадался Аксель по привычному бормотанию бригадирской двухколесной машины с коляской. Он не раз возвращал к жизни видавший виды личный транспорт руководства. Старенькая «трехколеска» бойко приближалась, то и дело елозя и вихляя задом по морозному покрытию дороги. Метров за десять бригадир слегка притормозил, но, заметив отчаянно жестикулирующего конюха, прибавил газу. Наверное, счел благоразумным не задерживаться у мастерских, а съездить к заправке. Заднее колесо пошло легким юзом, выбрасывая из-под шипованной резины комки мерзлого снега.

– Вот как умирают настоящие эстонцы! — завопил Йоозеп и бросился наперерез мотоциклу. Машину занесло коляской вперед. Конюха подрезало под колени, швырнуло кверху и он с размаху шмякнулся в бригадирскую коляску. Только подшитые валенки бессмысленно торчали из металлической «корзинки», будто корявый палец их обладателя во время очередного поминания судьбы нелегкой. Мотоцикл остановился.
– Ах ты па-адла! Самоубивец хренов! Сам решил кончиться, так и других под монастырь подвести хочешь! — орал бригадир. Он тряс руль мотоцикла, будто хотел оторвать его и непременно этой мотоциклетной загогулиной отдубасить вредного «сибиряка».

Виновник неожиданного переполоха успел проворно вылезти из коляски и встать на всякий случай в метрах пяти поодаль. Йоозеп, видно было, заметно струхнул. Даже блеск в глазах потух. Мотоцикл сорвался с места — и ветер донес до конюха и тракториста обрывки проклятий: «Чтоб тебя лихоманка забрала, чтоб трясла тебя тридцать раз в день и тридцать раз с кровати на пол скидывала!..»

Аксель стирал слезы с уголков глаз, навернувшихся от смеха.

Йоозеп растерянно развел руками:

– Я ж шутейно. Н-да, кому суждено быть повешенным, тот не утонет. Так, пожалуй, заместо героизма только геморрой наживешь. Ну, что за времена настали? А?

Вспомнив предсказанье о погибели от «железяки», он удрученно пробормотал про себя насчет того, что врут всё цыганки, и медленно двинулся от мастерских по обочине вдоль широкого заснеженного полотна шоссе, семеня короткими ногами и шаркая валенками по насту. По снегу пролегли колеи от шин мощных грузовиков, тракторов и застекленных пассажирских автобусов. Вечерело.

Впереди маячила остановка. На ветру покачивался с жалобным скрипом металлический щиток с цифирью-графиком движения. За платформой — небольшой стеклянный павильон с неоновыми зазывностями по-английски, по-немецки, по-шведски насчет пива, гамбургеров, чашечки кофе с чаем и пепси-колы с чипсами. Из огромных окон двухэтажного рейсового автобуса исходил мягкий уютный свет. На водительском зеркале заднего вида покачивались два вымпела — один со звездно-полосатым американским флагом, другой — синий, с кругом из желтых пятиконечных звезд Евросоюза.

У открытой двери машины вкруг стояли три молодых парня в кожаных пиджачишках. Курили, но холодно им, видно, не было. Из жаркого чрева автобуса доносился запах кофе и тонкий аромат коньяка. Очевидно, на огонек в стеклянный павильон их не тянуло. Разом заполонивший все и вся среднестатистический европейский сервиз не манил. Йоозеп тоже лишь разок за все время заглянул сюда и быстро вышел. «Цены — бешеные, выпить и съесть — нечего. Ни водки отечественной, ни кильки в томате. Как говорится, свежо питание, да серится с трудом», — вспомнил он слова знакомого стекольщика. Слышал, говорили, что тот в прошлом трудился научным сотрудником в каком-то институте физики. «...Понатыкали в каждом закоулке одинаковых, как спичечные коробки, витринистых тесных забегаловок; с однообразным же набором незатейливых съестных утех на нетребовательный вкус шоферов-дальнобойщиков. А добротной крестьянской закуси — квашеной капусты, тушеной с крупой и со шматом свинины, копченой корейки или пахучей кровяной колбасы — нигде не сыщешь, окромя дальних хуторов или на плите домовитой Мари. Везде — одна искусственная европа», — размышлял, хмурясь, конюх.

– Эй, селянин, далеко идешь? Давай подбросим! — весело обратился один из парней к Йоозепу, когда тот поравнялся с тройкой из автобусной кампании.
– Дойду и сам. Недалече, версты три-четыре. Дело для меня привычное, — буркнул в ответ конюх, не останавливаясь.
– Гляди, с комфортом домчим, — поддержал товарища другой мужчина. — Скоро государственный праздник. Так фирма автобусы под сине-черно-белые цвета раскрасила. Да здравствует новая Эстония!
– Да здравствует, да здравствует, — вяло отмахнулся Йоозеп, обогнул группу и ступил в снежную колею перед автобусом. — Саксам вся жизнь — праздник.

Он решительно зашагал по вдавленной, утрамбованной колесами колее, высвеченной метров на сто видимости ярким галогеновым прожектором с крыши автобуса, глубже надвинул на голову ушанку, вспомнив, как в прошлую зиму простудился, а потом Мари от глухоты насморочной целый месяц спирт с прополисом в уши закапывала, тратила понапрасну ценное зелье внутреннего употребления на внешнее. Вот уж как с досады вдоволь переболел. С тех пор Йоозеп в студеную пору завсегда уши ватой слегка закладывает. Чтобы не болеть, а спирт с пчелиными витаминами на праздники вместо ушей за воротник заложить. По прямому предназначению, так сказать.

Закончилась полоска прожекторного снопа. Затихло за спиной утробистое ворчание автобусного моторного нутра. Удаляющаяся фигурка скрылась в густеющей темени сумерек.

Голубеющий февральский снег похрустывал в такт шагам. Легкая метелица несла порошу по разрезанному дорогой полю, шевеля сухие травяные стебли. Теплый полушубок с высоким овчиным воротником надежно берег тепло тела. В голове легкий туман от выпитого в обед рассеялся. Злость прошла. Йоозепу и самому стало смешно, когда он вспомнил обозленного бригадира, убоявшегося ему, конюху акционерной конюшни, «дать по тыкве» из-за несостоявшегося героического самоубийства во славу родины.

«Видать, меня Бог бережет для чего-нибудь важного и значительного. Развели тут железяк бессмысленных. Катаются на машинах больших и малых, а понимание жизни потеряли. Одно только удобство и польза от них — колею накатают и в снегу по колено не топнешь. Житейное колесо Фортуны! — вдруг подумалось ему. — Еще минут десять — и буду дома. А завтра надо бы рыжего рысака вкруг погонять, чтоб не застоялся, да сменить ему правую переднюю обувку-подкову. Лошадь без человека не может. Интересно, а человек без лошади?»

...Двери автобуса бесшумно закрылись, надежно укрыв в тепле пассажиров, тех, кто прикорнул на часок в своих креслах, кто вяло смотрел приключенческий видеофильм с бесконечным мордобоем на экране, кто покурил на холодке и вернулся к сотоварищам по небольшому переезду из города «летних курортных вод» Пярну в стольный Таллин. Сине-черно-белая махина чуть заметно сдвинулась с места и с неожиданной для изрядного веса резвостью пошла в разгон. В такт качнулись звездные американо-европейские вымпелы. Отсветы оконного света квадратиками побежали по белому снегу вдоль автобуса, набирая скорость. Вдруг машину встряхнуло, раздался громкий металлический хруст, и автобус слегка скособочило на правый передок. Разгон был еще невелик, и водитель без особого труда остановил двухэтажный гигант.

– Блин, что-то с правой подвеской! — громко чертыхнулся шофер.

Прожектор с крыши автобуса держал в ярком луче снежное полотно. По правой колее, подпрыгивая и бешено вращаясь, уходило в тьму огромное колесо. Как оно сорвалось с подвески, с креплений, с оси и каким образом оказалось в движении — одному Богу известно. Оно крутилось и гулко подскакивало на мелких ухабах с придыханием упругого резинового тела. Оно неслось, будто снаряд, выпущенный из старинного римского стенобитного орудия и готовый беспощадно смести на своем пути любое препятствие. Вкрадчивым шорохом подлетело к семенящей в колее фигурке. Глухим ударом в спину вырвало из маленького тела короткий хриплый всхлип, швырнуло человечка в сугробный холмик и, будто внезапно утратив силу, заюлило на дорожном полотне, вырвавшись за края колеи, повалилось на бок и упокоилось, подрагивая, в метрах пяти.

Конюха Йоозепа убило наповал. Лишь на мгновенье мелькнули в сознании рыжая челка рысака, переминающего ногами в стойле, да фигурка матери, обметающей от снега порог сибирской избы и едва слышно напевающей полную щемящей тоски и суровой нежности песню...

О, Эстония — матушка моя!
Жива деревня твоя — буду жить и я...
**

В таких случаях говорят: легкая смерть — без мучений. Его обмякшее тело лежало на боку, наполовину засыпанное снежной пудрой. Слетевшая ушанка, быстро теряя тепло, виднелась смятым кульком рядом. Нелепо торчала ватная заглушка из уха. В глазах с расплывшимися черными зрачками будто застыл какой-то недоуменный вопрос. Правая рука оказалась выброшенной вперед как на памятниках классикам советской поры, и желтый прокуренный указательный палец — неизменный свидетель йоозеповой веры в линию судьбы — обличающим укором устремился в направлении жирно-черной резиновой шины колеса с невидимой в темноте иноземной давленкой-надписью маркировки.

Покрытый темно-синими сумерками черный круг лежал на белом снегу в мертвом равнодушии ко всему, что произошло на этом поле, на этой обыкновенной сельской околице, каких по всей Эстонии пока еще немало осталось. Синий февраль вьюжно запел тихую колыбельную на огромном пространстве от балтийских берегов до занесенных снегом сибирских сел...


* Саксы (эст. saksad - господа, от эстонского "sakslased", немцы).
** Хандо Руннель. Перевод с эстонского В.И.


> В начало страницы <