"БАЛТИКА"

МЕЖДУНАРОДНЫЙ
ЖУРНАЛ РУССКИХ
ЛИТЕРАТОРОВ

№1 (1/2004)

ПРОЗА

 

САЙТ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ В ПРИБАЛТИКЕ
Союз писателей России – Эстонское отделение
Объединение русских литераторов Эстонии
Международная литературная премия им. Ф.М. Достоевского
Премия имени Игоря Северянина
Русская община Эстонии
СОВЕРШЕННО НЕСЕКРЕТНО
На главную страницу


SpyLOG
Урис Александр Владимирович — заместитель председателя Объединения русских литераторов Эстонии. Живет в Нарве, Эстония.

Александр Урис
Рассказы из цикла «Дачные истории»

Тая, Тая, Тая...

Дом Кузьмы Михалыча, и так-то ветхий, после смерти хозяина совсем запустел и стал рассыпаться на глазах. В выбитом верхнем окне подсобной постройки болтался на ветру кусок обтрепанной мешковины, должно быть, когда-то служившей там старику шторой. Сейчас эта штора напоминала лохмотья призрака в темной глазнице оконного проема. На заросшем сорняком дворе лежали сваленными в кучу подгнившие бревна, сучья, доски. Дом был старый, когда-то оштукатуренный и даже побеленный, но сейчас во многих местах штукатурка осыпалась, обнажая ребра оплетки.

Я стоял и смотрел на это жилье, в ожидании электрика невольно вспоминая его бывшего владельца. Рядом с этим домом, да и недалеко от моего, стоял высокий бетонный столб, подводящий к нашим нескольким домам поселка электричество. За зиму часть проводов, отходящих к домам, пришла в негодность — на них потрескалась изоляция, что грозило замыканием. Такие провода сначала просто откусывались кусачками, а уже после каждый, кто оставался без света, был волен решать заменить ли ему провод или оставаться без электричества. Штатного электрика в дачном поселке не было. Говорили, что есть тут пара человек, кто подхалтуривает за определенную плату. С ними, мол, и надо идти договариваться. Мой дом тоже оказался без света, и мне пришлось идти искать электрика. Когда же нашел и договорился, то оказалось, что этот электрик — сын покойного Кузьмы Михалыча, владельца дома, напротив которого я сейчас и стоял. И звали его так же, как отца, Кузьмой.

Стало любопытно, что за человек этот Кузьма-два. Дети зачастую никак не хотят быть похожими на своих родителей. Кто-то стесняется их простоты и необразованности, кто-то — чтобы доказать свою собственную самостоятельность и значимость. Так или иначе, но в свои хоть и не частые приезды на дачу я почти всегда встречал здесь старика одного, не снимающего телогрейки, кирзовых сапог и грязно-серой кепки. Этот старик держал кур, пил местную самогонку и плохо слышал. Многие городские дачники рекомендовали не здороваться с ним за руку, потому что из-за постоянной возни с землей, куриным кормом и еще чего-то руки у него покрылись экземой. Но не подать руки соседскому деду мне было просто стыдно, и я всякий раз при встрече здоровался с ним за руку. Старик всегда встречался мне здесь один, и казалось, что у него никого нет. На самом деле у него было трое сыновей, один из которых, оказывается, строил свой дачный домик здесь же неподалеку. Он-то и был Кузьмой-электриком.

Наконец-то электрик появился. Он был похож на своего отца, но был более молодой, современный, нынешний. У него даже голова была коротко подстрижена под шар, как стриглись ныне все, кто ни попадя — от подростков до бизнесменов. Дед Кузьма был другой, из другого времени, из другой эпохи, и даже не из застойной, а из той, что вне времени, вне моды, вне века сего. И поэтому внешнее сходство сына с отцом еще ни о чем не говорило.

Электрик протянул руку, поздоровался и, улыбнувшись, сказал: — Ну что, пойдем за лестницей?

— Пойдем, — согласился я. — А куда?
— К председательше. Когда работал здесь электриком, выбил у нее эту стремянку. На столбы-то лазать надо? Мы ведь не птицы, правильно?
— Правильно, не птицы, — ответил я.

Забрав у председательши, которую дядя Коля-печник называл «брошкой», длинную импортную алюминиевую лестницу, мы с Кузьмой поначалу несли ее вдвоем. Когда же дошли до поворота к моему жилью, то он остановился: — Я сейчас схожу на подстанцию, отключу электричество. Можешь меня здесь подождать, чтоб одному ее не тащить...

— Дотащу, — сказал я. — Она не тяжелая, да и не далеко уже здесь.

Около столба вновь встретились. Выдвинули лестницу. Кузьма-младший, надев страховочный пояс с цепями, полез на высокий столб, а меня оставил внизу подпирать лестницу ногой. Наверху он закрепился за столб и начал работать.

— А лихо ты взбираешься на такую высоту, — сказал я ему снизу.
— Работа такая. Бывает, и повыше забираешься. Пояс этот тоже тогда выбил вместе с лестницей. С ним как-то поуютнее здесь.

Когда Кузьма-электрик, закончив работу, спустился вниз, я протянул ему заранее приготовленные деньги.

— Стольника хватит?
— Достаточно, — ответил тот. — Вот только не спеши. Я сейчас вновь на подстанцию схожу, подключу питание, а ты посмотри минут через пять, появится ли у тебя свет.

Свет появился. Мы отнесли лестницу и страховочный пояс назад «брошке» и хотели уже было расстаться, как Кузьма произнес: — Может того, зайдем ко мне, посидим, примем за знакомство? У меня есть.

Я посмотрел на небо. Солнце только начало свой путь на небосводе. Рановато для посиделок. Посмотрел на Кузьму.

— Я не настаиваю. Так, за знакомство. Ты ж сосед моего бати был. Не знаю, застал ты его живым или нет?
— Застал, — ответил я. — Дядю Кузьму я знаю. Хороший был мужик. Ладно. Пошли.
— Так, говоришь, ты знал моего батю? — наливая в стаканчики водку из уже початой бутылки, переспросил он. — Не обращай внимания, я тут с утра, как приехал, уже треснул малёха. До полуночи сидел, у жены вчера день рождения был. Они все в городе остались, а я сюда, на дачу. Обещал же тебе свет сделать, вот с утра и приехал.
— Так ты на столб под «этим» лазал? — удивился я.
— Ну да, — усмехнулся он.
— А я и не заметил...
— Моего батю не все адекватно воспринимали. Даже свои, братья мои, и те словно стеснялись его. Ты ведь видел старика? Жил с курами, один... Дом у него не ахти, сам когда-то строил. Как мог. Я ж почему рядом свой дом строить начал? Хотелось поддержать его. А потом, откровенно тебе скажу, вдруг почувствовал, что в меня отцовский дух перебираться начал. Тот еще живой был, а я чувствую, что должен продолжить его жизнь, начатое им доделать, что он не успел... Братья этого не чувствуют, а я ощущаю. Ты меня понять можешь?
— Могу, — отвечаю.
— Вот, бывало, сижу здесь один, как батя прямо-таки, и думаю: на фига мне эта стройка, этот дом? Жене неинтересно в земле копаться, тем более в таких полевых условиях, как сейчас. Сейчас-то, правда, уже чуть лучше, чем было. Дочке тоже. Вот когда готово все будет, то согласны приезжать, в кресле перед телевизором или там камином... а сейчас и силком не затащишь... А приедут, так лучше, чтоб не приезжали, не помощь, а, наоборот, одна морока от них. Ни грядки прополоть, ни в доме порядок навести. Все сам.
— Понимаю. Но медленно-медленно, а участок с домом вид обретают... Тяжело. Но такая уж наша доля. Да жизнь только коротка...
— Это уж точно. Мне вот уже сорок пять стукнуло, а тебе? — спросил Кузьма.
— Мне сорок три.
— Выйду, бывает, вечером на участок, взгляну на закатывающееся солнце, сердце так и защемит. Словно не я это, а может, и не батя даже мой стоит, а весь наш род во мне собрался и чего-то ждет от меня. Ответственность какая-то в душе рождается. Не знаю даже за что. За дом этот, за землю, сам никак не пойму. И сила, и слабость одновременно, даже слезы подкатываются. Не выгодой или невыгодой живу, а верой какой-то, что надо, что должен прожить такую жизнь. Батин дом вон какой был, ветхий совсем. А ведь он что, этого хотел? Нет. Но что один человек может на этом веку? Как мог, так и справлялся. Сейчас только начинаю его понимать. И что сам не успею закончить того, что задумал... А кто продолжит? У меня девчонка да сын жены от первого брака...

Так и засиделись до полудня у него. За разговором.

– Теперь ко мне пойдем, — сказал я. — Нельзя долго на одном месте сидеть. Посмотришь, как я живу. Выходной себе устроим.
Так и решили. Я съездил на велосипеде в магазин за «маленькой», и мы уселись на моей открытой веранде.
— Пару дней назад сделал. Лето жаркое. А здесь хорошо посидеть под навесом.
— А это что у тебя на стене изображено? — спрашивает Кузьма. — Стой-стой. Попробую сам догадаться. Шляпа. Это случайно не из Экзюпери? Забыл только, что там за шляпа была.
— Это удав, проглотивший слона, — напоминаю я.
— Ах да, точно, — вспоминает Кузьма-младший. А я приятно удивлен тому, что эта нарисованная на кирпичной стене «шляпа» его не особо озадачила, а даже, наоборот, он ее узнал.
— Знаешь, как я с этим самым Экзюпери познакомился? — спрашивает он меня, улыбаясь. — Поехал как-то на юг отдохнуть, лет уже пятнадцать назад. С девушкой там познакомился, россиянкой. Хорошая такая. Встречаться стали. А она мне все про этого Экзюпери рассказывает, про сказку эту. Когда, говорит, приручишь себя к человеку, потом трудно расставаться. А разъезжались — она мне кассету магнитофонную с этой сказкой подарила, на память. Вспомню ее и включу...
— Маленький Принц, — киваю я. — Есть у меня такая детская кассета.
Помолчали. Легко. Понимание какое-то, лишних слов не надо. Где-то шмель прожужжал, где-то птица чирикнула, высоко в небе российский военный самолет прогрохотал, словно отдаленные раскаты грома, и вновь тишина. Хорошо.
Тук, тук, тук — раздается о стену веранды. Залаяла моя собака.
— А, Григорьевич пожаловал! Ну, заходи, присаживайся.
— Никак мальчишник у вас? — ковыляет он к столику.
— Никак, — ответил Кузьма.

Тут вновь залаяла собака, и из-за угла показался старенький дорожный велосипед дяди Коли-печника.

— Саня, подь сюда. Извиняюсь, — скромно издали позвал он меня.

Подхожу.

— Рыбки не желаешь, свеженькой, только наловил, с часу ночи на речке просидел. Дешево. Рыбка хорошая, свежая.
— Желаю, дядя Коля. Но только с одним условием. У тебя как, полиция не на хвосте?
— Какая полиция?
— Какая, какая? Кто свою жену «полицией» обзывает?
— Ах, ты про нее, — рассмеялся дядя Коля. — В городе она, три дня не будет.
— Тогда милости прошу к нам в компанию. Посидим, помолчим.
— Кто у тебя там, гости? Я далеко не вижу.
— Гости, гости. Ты их всех знаешь, подойди поздоровайся.
— Ох, мужики, здорово. Григорьевич... Кузьма, привет. Мне неудобно к вам, с пустыми руками. Не обессудьте, мужики, денег нет. Вот на рыбалку съездил, думал — чуть разживусь. Я в другой раз отплачу, не беспокойтесь, у меня скоро заказ на камин будет.
— Да успокойся ты, дядя Коля, будет тебе. Сиди и не рыпайся. И рыбу твою я у тебя сейчас куплю. Сейчас ее и готовить будем. Уху.
— Эх, мужики, — размяк дядя Коля. — Хорошие вы парни. Я ж с часу ночи на речке. С удовольствием отдохну с вами. А то, сами знаете, моя баба — у-у-уу. Умаешься: то кирпичи таскать, то траву косить, то с удочкой... Все деньги халтурные ей отдаешь, не говоря уж о пенсии, а она даже бутылку пива не предложит купить да выпить дома за обедом. А узнает, что где-то с друзьями посидел, то уже пьяница...
— Моя не лучше, — вздохнул Григорьевич. — Знакомое дело. Вчера мне по телефону: ты пьяный, говорит. Саня свидетель. А я трезвый был, как стекло. Ведь точно?
— Точно, — подтверждаю.
— Вот я о том и говорю. Во народ! Ты дашь мне потом, Саня, телефончик на минутку, звякну только ей и все?
— Эх, Григорьевич! Сам в петлю лезешь. Только вчера с тобой об этом говорили, а потом на жену обижаешься да не поймешь, как она определяет твое состояние.
— И сейчас определит, — кивает Кузьма. — Это факт. Может, она у тебя шаманка?
— Какая шаманка? — хмурится Григорьевич.
— Ну, как она определяет по телефону, что ты пьян?
— А бог его знает. Может, ты и прав, но не шаманка, конечно, а заговор какой-то знает...
— ...Идет русский по лесу, видит — чукча на дереве, на сучке сидит и этот сучок пилит. Упадешь ведь, говорит русский. Чукча насупился и дальше пилит, не твое, мол, дело. Возвращается русский, смотрит — чукча под деревом лежит, ушибы потирает. На русского косится: У-у-у, русский шаман. Так и ты, Григорьевич, как этот чукча. Ну, звони, нам-то что. Тебе же хуже будет, — говорю я.
— Нет уж, братцы, послушаюсь вашего совета, воздержусь.
— Хозяйку тебе в дом надо, — говорит мне дядя Коля. — Полы бы тебе намыла, огород в порядок привела, а то гляди сорняка сколько.
— Так кто ж нынче, кроме вас, стариков, захочет в земле ковыряться? — отвечаю.
— Это верно. Не та сейчас молодежь. Но все равно, Саня, ты брось отчаиваться и бороду свою сбрей, старше нас выглядишь. Хороший ты мужик, а вот шляпу какую-то на стене намалевал... Бабы — они красоту любят, цветы там разные. И романтику. Море бы нарисовал, с чайкой... А то шляпу.
– Какую шляпу? — изогнулся, чтобы посмотреть на стену, хромой Григорьевич. — Ну, ты Саня, даешь. Шляпу зачем-то изобразил!
– Да что вы, мужики, к этой шляпе привязались? Захотел и нарисовал, — отвечаю. Ишь, жениться предлагают, а сами только что на жен своих бочки катили. Шляпа им моя не понравилась! Захочу — и себе на голову шляпу надену, и буду сидеть тут с вами в шляпе! Чего скажете тогда?

Мужики уставились на меня, как на явно перебравшего. И вдруг мы все строем услышали голос, который медленно начал выводить мелодию: — Та-я, Та-я, Тая, вот такая Та-я...

Обернулись на Кузьму. А он улыбнулся и проговорил: — Помните, был такой грузинский фильм, с этим, с Мимино который, помните — они там эту песню пели: Та-я? Вспомнили? Тогда давайте вместе! — Та-я, Та-я, Тая, вот такая Та-я!


> В начало страницы <