"БАЛТИКА"

МЕЖДУНАРОДНЫЙ
ЖУРНАЛ РУССКИХ
ЛИТЕРАТОРОВ

№1 (1/2004)

ПРОЗА

 

САЙТ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ В ПРИБАЛТИКЕ
Союз писателей России – Эстонское отделение
Объединение русских литераторов Эстонии
Международная литературная премия им. Ф.М. Достоевского
Премия имени Игоря Северянина
Русская община Эстонии
СОВЕРШЕННО НЕСЕКРЕТНО
На главную страницу


SpyLOG
Фролов Юрий Васильевич — член Объединения русских литераторов Эстонии. Живет в Таллине, Эстония.

Юрий Фролов
(Из сборника рассказов «В небе и на земле», Таллин, 2004)

Колька и крёстный

Колька Ершов шел домой расстроенным. Еще бы, под «Камнем» на уды, расставленные по омуту вчерашним днем, попался лишь недоросль-налимчик. К тому же где-то в черемуховых зарослях у «Истока» (ручья из старицы в реку), в ельнике ключа Хар-Улах попрятались рябчики, и выходит, что зря таскал ружье. А ему послезавтра предстояло возвратиться в село Бударино на постой к учительнице русского языка и литературы, чтобы продолжить учебу в шестом классе. Очень хотелось порадовать ее тайменем или пернатой дичинкой, но заколодило, хоть тресни. «Гадит нынче Кукорача, но дойдет до нас удача», — вслух произнес случайно придуманную еще до войны поговорку.

Привез его отец в город, другим днем рано управились с делами и пошли в кино на детский сеанс, а у входа пьяная бабенка бренчала на гитаре «Кукорачу», увидела отца и давай клянчить рублик «на лекарство». Насилу отвязались. Посмотрели фильм, и так не хотелось идти на ночлег в Дом колхозника. Тут и тормознул возле них на пикапе Андрей Чуб. Сгрузили в Бударино для школы учебники, и он доставил их в родимые Борки. С той поры «Кукорача» вошла в память растрепой с фингалом под глазом, а надежда на будущее — Василисой Прекрасной.

Вот и опять с пригорка напротив своего дома увидел знакомый почтовый пикап. Чуть ли не бегом к машине, чтобы получить желанный треугольничек со штампом «Проверено военной цензурой». Но его перехватил председатель колхоза Иван Назарыч, привел в контору и представил мордастому мужику в кожаном:

— Вот он, охотник.
— Чем промышляешь? — спросил незнакомец.
— Капканами, — буркнул в ответ.
— Дробомет таскаешь, а затвором клацать могешь? — съерничал Кожан, как тут же Колька мысленно прозвал неведомого уполномоченного из города.
— Проверь, — буркнул и набычился.

Вышли на широкий двор, с обеих сторон ограниченный амбарами и навесами, а от огородов — добротными строениями для коров и коней. Председатель было засуетился в поиске подходящей мишени, но Кожан снял кожаную фуражку и отошел на несколько шагов. Разумеется, на таком расстоянии дробь летит кучно, почти пулей, и даже опытный стрелок может опростоволоситься.

Бросок, выстрел — и картуз от удара свинцового пучка изменил направление. Кожан поднял непригодный к носке головной убор, пробормотал «ну и ну» и пригласил в контору.

— Сколько тебе отроду? — первый и главный вопрос.
— Тринадцать, — ответил, хотя столько исполнится в феврале.

Мало. По военному времени местная власть разрешила участие в промысле с четырнадцати, и Колька внутренне сник.

— Запишем по закону. Все равно тут никто не проверит, — усмехнулся Кожан и спросил: — На сдачу имеешь?
— Семь ондатр, три горностая и колонок.
— Неси.

Минутное дело — и товар на столе. Кожан придирчиво осмотрел добытое и оценил:

— Крысы пойдут по первому сорту, — и сердито указал: — Шубы с колонков и горностаев снимай с головы, не с задницы. Запомни и не теряй деньги на ерунде, — придвинул к себе счеты, постучал костяшками и подвел итог: — Даю банку пороха, два кило «чугунки»1 и сахару. Поди отвык от сладкого?
— Вместо сахара гильзы можно? А то у моих «жопки» разбиты и осечки замучили, — попросил осмелевший Колька.
— Что-что? Жопки? — и Кожан заржал по-жеребячьи.
— Ну место в гильзе, куда пистон вставляется, — объяснил парнишка.
— В гильзе не жопка-попка, а донышко с гнездом под капсюль, — поправил Кожан и похвалил: — Голова на плечах, характер, глаз верный и рука твердая. Есть всё, без чего нет мужика. Согласен на договор по детской норме?

Впервые в жизни Колька подписал важную бумагу, получил боеприпасы и двадцать пять новеньких латунных гильз. Пусть «чугунка» не то, что надо, но, по слухам, в городе из-под полы килограмм свинца стоит семьсот рублей, а он даже рваного рублика не держал в руках. Напоследок предложил Кожану, оказавшемуся начальником районной конторы «Заготживсырье», отцовскую цигейковую шапку взамен испорченного картуза.

— Не замерзну в кабине. Сам виноват. В Бударино, Теше и на Смолокурке парни повзрослее мазали, а на тебе поймался. Ладно, будь здоров, — и пожал Кольке руку, как равному.

Проводили до машины пушного начальника, и Иван Назарович отдал Кольке письма от отца, сентябрьской давности. Вернулись в контору, председатель положил руку Кольке на плечо и озадачил:

— Вот что, паря. Учебу прервешь на время. Пока светло, дуй под «Камень», собери свои снасти, и вечером обсудим наше житье до нового года.

Колька ушел, а Иван Назарович смотрел на дверь, и тревожные мысли в который раз зароились в голове. Как не переживать, если неделю назад на бюро райкома наградили строгим выговором за неубранный «рыжик» на лоскуте в десять гектаров. «Говорят, из него какое-то нужное масло давят. Ладно, черт с ним. Тут других забот полон рот…»

Да, власть требовала отправить на трелевку бревен к месту будущего сплава бригаду на лошадях. Шутка ли, гнать коней до городского моста через реку шестьдесят верст, а потом по другому берегу назад еще сорок. Чего горячку пороть. Встанет река, лед окрепнет, у деревни — на ту сторону, и к обеду на месте…

В бригаде пять сопляков под присмотром однорукого Петра Каленова. К тому выполняй план по пушнине, а охотники на войне, и в деревеньке на тридцать девять дворов остался один промысловик — Колька Ершов. Конечно, не пошлешь его в Дальнюю Кандагайку или в Алакшайскую Чернь, а вокруг деревни безработные собаки всю дикую живность извели почти полностью. «Пожалуй, поселю парня на нашем стане. А что, избушка добрая, печка, и под навесом дров на две зимы хватит. Ходу туда на своих двоих чуть больше часа, а потому и присмотреть за ним всегда можно. Сколько добудет — дело десятое», — принял окончательое решение Иван Назарович Макарчук.

* * *

Гудела докрасна раскаленная железная печка, у двери, свернувшись калачиком, дремал черно-белый с рыжими подпалинами кобелек неизвестной породы по кличке Уркан, а Колька сидел за столом и при свете от пятилинейной лампы разбирался в алгебраических головоломках.

Вчера привез его Иван Назарович на стан, выгрузили мешок с картошкой, кастрюлю с квашеной капустой и понемогу всяких овощей. Сверх того поставил на полку баночку с медом и жестянку с фамильным чаем, наверное сбереженную с довоенной поры.

Сегодня сделал пробный выход по ельнику вдоль ключа, натоптался в густых зарослях и измучил собаку, а добыл всего трех белок — их шкурки уже сушились на пяльцах. Может, в дальних кедровниках можно за выход настрелять два десятка, но туда ему заказано. На момент сидел и конкретными цифирями проверял чему равен квадрат разности двух чисел. Ему было неведомо, что залез в программу на будущее, но в этом не его вина. На побывку в Бударино пришла из города внучка председателя, учившаяся на последнем курсе учительского института. Она решила попробовать на нем свои педагогические способности и вконец затуркала.

А теперь разобрался сам и, удовлетворенный достигнутым, прилег на нары, размечтался о соболе и уснул. Приснились городские развалины — похоже, в Сталинграде, — отец, прильнувший к пушке на прямой наводке, и на него прет железная громадина. Но пули почему-то не свистят, а повизгивают. Очнулся, а это Уркашка под нарами жалуется на кого-то.

Вдруг за обледенелыми окнами завыл волк, аж по спине мурашки пробежали. Вот и попробуй выполнить пушной план с таким соседом. Подкараулит собаку и выставит на посмешище всей деревне по второму разу. А первый случился летом.

В мае вывезли улья к стану на весенние цветы и оставили на зацветающую гречиху. Прихворнул пчеловод дед Платон, и пасеку по очереди сторожили братья Завгородние. Санька на лужке стреножил мерина, сам уснул, и волки средь бела дня задрали Гнедка.

Их дед позвал Кольку покараулить серых разбойников у туши, и для надежности кликнул здоровенного кобеля Рогдая. Сидели в избе, ночь хоть и короткая, но ожидание всегда мучительно. Уже на рассвете пес заворчал, дед распахнул дверь и беззубым ртом зашамкал: «Рогдаюшка, куси их, куси…» Отважный, но дурной пес прыгнул с крыльца и сквозь кусты на лужок. Грызня, визг и тишина, а на память клочья собачьей шерсти. Взрослые посмеялись над стариком, а девчонки до сих пор распевают про Кольку обидные нескладушки.

Собачье соло, волчий дуэт и дразнилки сверстниц довели Кольку до крайности. В ствол патрон с пулей, засов в сторону и ногой в дверь. Шагнул вперед, на снежном фоне метнулись тени, бабахнул по ближней и назад. Наступила тишина, аж в ушах зазвенело. На полусогнутых лапах из-под нар выбрался Уркашка, примостился у ног, и так дождались утра.

Зарядил ружье, вышел на свет божий, а разбойники наследили на пороше. Выпустил собаку. Уркан боязливо спустился на снег, осмелел, пометил бревенчатый угол, побежал отметиться в кустах и зарычал. Бегом к нему, а у следов, крупнее собачьих, кровавый пунктир в еловую чащу.

Загнал Уркана в избу, пошел было по следу, но побоялся неожиданно нарваться на подранка. Ельник не широк, и потому взял по краю. Впереди прогалина, мокрая летом, заросшая тальниковой мелочью, и злобное рычание. Там и увидел сидящего матерого, от него сорвался второй и уселся на бугорке — как на выставке. Подранок попытался подняться и мордой запахался в заиндевелую осоку. «Этот никуда не денется», — решил Колька и прикинул расстояие до напарника. Далековато. Сделал несколько шагов к нему, а зверь отодвинулся на столько же и опять сел — видать стреляный и дистанцию усвоил.

Заменил патрон с картечью на пулю, потому что для нее пороха в гильзе в полтора раза больше и полетит дальше. Прицелился, выстрелил и сквозь синий дым увидел, как зверь сделал «свечку» и помчался по заснеженному полю. Прикончил подранка — и тут почудился голос Ивана Назаровича. Ответил, и через минуту председатель продрался сквозь кустарник.

— Приехал к тебе, а дома только кобель. На улице разглядел волчьи следы. Вдруг слышу выстрел и поперся, — председатель повесил берданку на плечо, подошел и глазам своим не поверил: — Ухлопал! Вот это да!
— Второй сбежал, — и Колька досадливо поморщился.

Наставник выслушал исповедь и не удержался от назидания:

— Подранка кончай сразу. Помнишь Матвея Сапожникова?

Разве забудешь. За год до войны бывалый охотник одним выстрелом сразил шатуна, да вместо того чтобы перезарядить ружье, принялся дрожащими пальцами уминать табак в трубке. Так их и нашли, в обнимку замерзших. Колька оправдываться не привык, а председатель поинтересовался:

— По второму куда целил?
— Далеко, а потому в тушу.
— Пойдем, глянем.

Колька пошел по следу, в надежде увидеть кровь, но ни пятнышка. Председатель кликнул к себе и показал пальцем на место волчьей сидки:

— Ты этой бабе под хвост угодил, потому и «свечка». Из винтореза завалил бы, а из гладкого ствола пуля загибается круче. Ладно, с опаленной подхвостницей не вернется.

Еще разок глянули на пулевой чирк на вмятом снегу и вернулись к убитому. Иван Назарович вытащил из-за пояса топор, срубил сосенку и очистил от сучьев. Связал бечевками волчьи лапы, просунул под завязки палку, подняли и понесли. На передышке у еловой заросли старый показал парнишке места для постановки петель на ушканьих2 тропах так, чтобы лисы и горностаи не портили захлестнувшуюся добычу.

Снова потащили матерого, кобыла Сонька от волчьего духа задергалась. Завалили трофей на телегу, с трудом успокоили лошадь, и председатель повез в деревню на показ.

Ехал старый человек, радовался за парнишку и тревожился за его будущее. Да только ли за него. Много здоровых мужиков побила первая мировая, потом гражданская, облавы на врагов народа и опять льется кровь, а бойне пока конца не видать. «Кто же будет восстанавливать порушенное? Так, пожалуй, клопы в численном перевесе окажутся, — прикидывал бывший партизан-дальневосточник, охромевший от белогвардейской пули под Волочаевкой. — Вон Андрияшка Кривобоков отрабатывает норму и возит рыбу в город, чтобы врачи при новом призыве спасли его выкормыша от фронта. Андрияшка-то дедом Николке приходится. Не повезло парню с родством», — и в сердцах матюкнулся.

Да, Колькин отец, Кирилл Ершов, состоял на государственной службе лесоустроителем. Увлекся дочерью Андрияна, фигуристой и гладкой лицом. А уж активистка, не дай Бог.

В тридцать четвертом распорядилась власть послать от колхоза делегата на областной слет первых ударников. На правлении перебрали всех и оказалось, что кроме Нюрки некого. Написал ей Кирилл доклад, она произвела впечатление и после аплодисментов укатила в Москву с каким-то уполномоченным. Через несколько лет вроде оказался врагом, а куда сама подевалась, только старому Кривобоку ведомо.

«Дура, — мысленно ворчал Иван Макарчук, — такого мужика и парнишку бросила…» Сам хотел иметь сына или внука, да что поделаешь, если природа одними девчонками одарила. У младшей мужик сложил голову под Москвой. Уцелеет ли у старшей? Перед уходом на войну просил Кирилл приглядывать за сыном. Заверил, а слово — не воробей.

* * *

Колька проводил председателя до мостика через ручей, вошел в избу и сразу увидел свои тикающие на стене «ходики». Конечно, с ними веселее. А светлого времени впереди много, и решил не тратить его на чай.

В ельнике делать нечего, пошел влево, но краснолесье словно вымерло. Бедняге Уркашке даже не довелось погавкать на кедровок. Радость от утренней удачи сменилась унынием от набирающего силу мороза. Да, лед на реке заматереет, и бригаде не придется мучить лошадок на объезде к месту будущего сплава. Но если дожмёт до сорока, не шибко попромышляешь.

Пожалуй, пережал, раз в морозной мгле видимость до лиственницы за мостиком через ручей. Попробовал добыть воду. Ткнул пешней в лед, а под ним пустота. Вдруг из-под моста потекло, и в момент образовалась наледь. Наскреб в ведро снегу, принес дровишек на ночь, и аж дыхание перехватило.

Возникла проблема с питанием. У самого-то картошка, капуста и чай с запахом меда — на военное время даже здорово. А Уркану мясо надобно. Помазал картошку скоромным маслом, хитрюга слизал и глядит выжидающе. Пожалел, что выбросил тушки первых белок, но учтет на будущее.

Через три дня потеплело, и прогулялся по релке3. Увидел зверька, но выстрелом не убил, а вроде спихнул с ветки. Зато Уркашка поймал зубами, прикусил и не порвал. А на небе появились перистые облака, и затеплилась надежда на маленькое ненастье.

Чутье не обмануло. Продрог к утру, сунул пару поленьев в печку и выглянул за дверь. А там из белесых туч снижались танцующие снежинки. Согрелся чаем, дружку последний кусочек бельчатины, и на работу.

А в краснолесье зверье наследило: от мышиных лапок стежки словно из швейной машинки, попарные и покрупнее — горностаевые… Вздрогнул от внезапного хлопанья крыльев, но успел выстрелить по зазевавшемуся. Косач спланировал и попытался бежать, но Уркашка резвее. «Чугунка» по такой дичи слаба.

Дальше почти как на базаре: собака звала посмотреть товар, осторожно подходил, высматривал — и в сумку. Но помнил отцовский наказ: «Не жадничай и добывай, сколько сможешь обработать». Конечно, уставшему не хочется заниматься грязным делом. И вот первая тушка следопыту, а остальные на мороз под стреху. А на улице снег повалил хлопьями.

С рассветом пришлось встать на лыжи, но Уркашка бегал легко. Все равно пожалел дружка и после пятого выстрела заглянул в осинник, а там зайчишки вроде обозначили тропки. Не поленился, сходил за приготовленными петлями. На приглянувшихся местах пригибал березки, прикручивал к вершинкам свободные проволочные концы и, чтобы деревца не выпрямлялись, привязывал суровой ниткой к пням и валежинам, с петлями по высоте на нужном уровне. Проверял каждое утро, но даже намека не было на удачу. Поймать хотелось, потому что тут тебе сразу пушнина и еда. Вера таяла, но силки не снимал.

После очередного снегопада проверил, и оказалось, что насторожки развесил не на заячьих путях. Перенес на четко обозначившиеся тропинки, и результат случился.

При подходе к ближней ловушке сквозь заросли увидел что-то рыжее. «Уж не пакостник ли?» — сразу подумал на плохое. Но городскому здесь делать нечего, да и без лыж сюда не доберешься. Свои деревенские дрова заготовили в другой стороне. Все же окликнул, а рыжий даже не пошевелился.

На всякий случай снял с плеча ружье, сделал несколько осторожных шагов и глазам не поверил: на березе повесилась лисица. Точнее лисовин, да какой красавец, но тяжел — березка выпрямилась лишь наполовину. Освободил от петли окоченевшего до каменной твердости висельника и понес на оттаивание. И дальше день за днем охотился, как пишут в газетах, с переменным успехом. Однажды, как обычно, вернулся к обеду, а перед навесом кобылка Сонька, запряженная в сани. Вошел в избу, а председатель любуется лисьим мехом. Обернулся и спросил:

— Не нашел следов картечи. Чем добыл?

Рассказал про неожиданную удачу, но умолчал о своем конфузе, хотя основания к осторожности были — из города доходили слухи о бесчинствующих уголовниках и дезертирах. Но зима слишком сурова, а летом надо быть внимательным.

Ивану Назаровичу захотелось глянуть, где попался лис. Пришли, опекун прошелся вдоль ушканьей тропы и показал Кольке лежку побольше заячьей, уже присыпанную порошей.

— Смотри, здесь проказник караулил и промахнулся. Погнался, ушкан перескочил через валежину, а он нырнул под нее и нашел себе смертушку, — и с улыбкой добавил: — Везучий ты, паря. Чем еще порадуешь?
— Двух колонков добыл и сегодня, как видите, третьего косача со второго выстрела добрал. Если завтра повезет, с белками на четвертый десяток выйду.
— Добре. Да, зимняя тетеря крепка, — согласился председатель и мотнул головой в сторону избушки: — Пошли, теперь моя очередь радовать.
На первое поведал, что Красная Армия окружила у Сталинграда больше трехсот тысяч фашистов. Работой бригады на трелевке бревен начальство довольно, но как бы коней не погубили. Выложил из «сидора» баночку с бездымным порохом и коробку со свинцовой дробью. Объяснил, что Лосев — назвал пушного начальника по фамилии — записал в долг.
— А это от него подарок, — и председатель положил на стол кулек с кусками сахара. — Понимаешь, бережет тот картуз и интересуется, как долго учился стрелять в лет.
— Ну да, я на ондатр порох не жег, — Колька по обыкновению надулся и пробормотал: — Просто сам Бог моими руками шельму пометил.
— Не надо так о Лосеве, — и Иван Назарович рассказал, что «кожан» был знаменитым охотником, на финской работал снайпером, но нарвался на мину. Одно легкое убавили, и на правой ноге вместо ступни протез.

Стыдно стало Кольке за верхоглядство. Председатель понял и попытался сгладить неловкость рассказом про плакат в пушной конторе. На ватманском листе большими буквами написано: «Молодой охотник! Каждая добытая тобою белка — выстрел по врагу!» А сбоку нарисована фашистская морда и белка прямо в лоб, аж каска вдребезги.

— Ну и сняли бы, — пробурчал Колька.
— Боже упаси. Исполнил главный комсомолец, а в Тайшетском районе лагеря не военные и не пионерские, — поднялся и попросил: — Не возражаешь, если добытое заберу? Скоро бюро райкома, по дороге сдам Лосеву и отоварю. Да, чуть не забыл. Девчонки интересуются, когда с промысла вернешься.
— Ну их, балаболок. Только и на уме, — отмахнулся Колька и почему-то словно жаром обдало.
— Каждому свое, — усмехнулся председатель, поднялся и сказал: — Ладно, загостился у тебя.

Ехал Иван Назарович Макарчук с думами о парнишке и его промысловых удачах. Как не задуматься, если Кольке только в феврале стукнет тринадцать, но пусти его в богатые зверьем угодья, мало в чем уступит бывалым добытчикам. За день набегается, обработает добычу, накормит собаку и себя. Потом садится и складывает какие-то закорючки на обратных сторонах старых квитанций, накладных и прочем бумажном рванье из папок за прошлые годы. «Крепко заквасил сына Кирилл», — отдал должное другу, старше которого на двадцать лет. Только показалось коммунисту с двадцатого года, что и Всевышний приметил мальчишку.

Да, лишь домочадцы знали, что бывший красный партизан носит крестик. Знал про это и Кирилл и шутливо без посторонних называл православным большевиком. А еще лесоустроитель крестил его внучку в тридцать четвертом, а через два года сразу двух, родившихся у дочерей с недельной разницей.

Нашлись звонари — и вызвали в райком, но Кирилл подготовил, и, когда Ивану Назаровичу дали слово, он сразу пошел в контратаку. Спросил, почему первый секретарь крещеный, а такой пост занимает. Вогнал в краску второго, Нургалиева, и пропагандиста Либсмана вопросом: «У ваших сынов обрезание тоже при царе сделали? Откуда известно? Так они с дружками нагишом в речке купаются».

Грозились партбилет отобрать, а отделался выговором без занесения за слабое антирелигиозное воспитание в семье. Попа в Бударино не тронули, но церквушку превратили в зерновой склад. Деревенские злословили: «Коммунисты-то не безбожники. Гляди-ка, семенной фонд Богу на сохранение сдали…» И множество подобных баек. Но то уже быльем поросло.

Прошлой зимой прошел слух, будто в тяжелый момент у Москвы вдоль фронта на самолете возили икону Богородицы и на другой день поморозились фашисты. Вот и Макарчук подумал, что на веру православную кончилось гонение, и после июльского случая с волками, задравшими мерина, решил освятить колхозное добро, но на поганый случай поосторожничал. Проездом из города навестил отставного батюшку и попросил его совершить обряд на скотном дворе и стане. Старец признался, что не перенесет дорогу, да и грех святить воду вне храма. Посоветовал помолиться, а Макарчук не знал ни одной. «Ты, раб божий, своими словами, от сердца, и Господь поймет», — подсказал отче выход из положения.

Исполнил и, похоже, потому и везет парнишке. Но в своих раздумьях пришел к однозначному выводу, что Бог помогает только работящим, а если ты бездельник, то хоть лоб расшиби.

* * *

Колька, проводив председателя, досадовал, что Иван Назарович уже дважды утер ему нос с волками и лисовином. «Мог бы и сам обследовать обстоятельства, хотя бы из любопытства, — укорил себя за это и за верхоглядство с Лосевым: — Подумаешь, заслуженный мужик принарядился. Что ему, маскироваться под нас, если достаток позволяет?» Вывод не ахти какой, но самостоятельный, а это кое-что значит.

После недолгих угрызений совести прибрал в избенке и сел за учебники. Теперь отступать некуда, раз председатель в Бударино столковался с учителями, но по какое учить каждый предмет, не спросил, и те не догадались. Решил, что, если хватит лишку, потом будет легче.

На промысловом направлении потянулась серая серединка. Понимал, что по угодью и результаты, но очень хотел доказать девчонкам, что сам совсем не серый. Только ради этого в незнакомые места все равно не сунется. В краснолесье между ключами Хар-Улах и Безымянным не заблудишься: по первому доберешься до стана, а по второму выйдешь на край деревеньки. Можно ориентироваться и по своим набродам, но не в снегопад и не в метель. Топтался на достаточно обширной территории, а снежок небеса подсыпали, и стал быстро уставать Уркашка.

Пусть не очень, но обозначился успех на заячьих тропах, и на пяльцах уже высохло шесть шкурок.

Частенько меж деревьев мелькали косули, и однажды Уркан выгнал на него самца с рожками в три отростка. Мог бы свалить красавца свинцовой «нолевкой», но в стволе была «чугунка» на белку. Пожалел копалуху4 — вдруг перезимует и следующей осенью будет приятно добыть молодого петуха.

Приплыли тяжелые тучи, и ливневой снег сыпался двое суток. Третьим утром вышел и выдохся на первом километре. Едва хватило сил дойти до заячьих троп, и над одной, пойманный за заднюю ногу, плакал, как ребенок, зайчишка. Освободил от снасти, а тот, ошалевший, сидел и ни с места. Тронул лыжной палкой под пушистый помпон — и бедолажка поскакал, по уши зарываясь в снег.

Сама природа подсказывала, что пора заканчивать промысел. Поснимал опасные для зверьков ловушки, и осталось ждать, когда о нем вспомнят.

По ценам «Заготживсырья» прикинул свою наработку, и результат получился огорчительный — чуть перевалил за половину суммы, обозначенной в договоре. Вдруг услышал лошадиное ржание, и следом радостный Уркашка чуть не сшиб его с крыльца. Обнялись старый и малый, словно не виделись вечность. Быстренько уложили в розвальни наличный скарб и через час разгрузились перед домом.

В комнате Иван Назарович как-то странно глянул на Кольку и протянул бумажку, оказавшуюся «похоронкой» на отца. Показалось, будто пол уходит из-под ног, и чуть не шлепнулся мимо табуретки. Опекун сел напротив, глядел мальчишке в глаза, наполненные слезами, и ждал, когда он очнется от тяжелого удара судьбы. Надо бы что-то сказать в утешение, но нужное в голову не приходило, и попросил:

— Я отлучусь, а ты посидишь? — и вышел.
Колька покорно ждал, и ему казалось, что председатель вернется и принесет бумажку с извинением за ошибку. Чудо не случилось. Иван Назарович вернулся, положил на стол коробку, похожую на ружейный чехол, и протянул грамоту:
— Райком наградил за пушнину.
— Я же план завалил, — всхлипнул Колька.
— Планы пишут те, кому голой задницей на мороз не выставляться, — высказался в сердцах опекун, взял со стола из коричневой кожи футляр и протянул Кольке:
— Прими личный подарок от Валентина Зиновьевича Лосева. Купил еще перед финской, но он давно не охотник, — и кивнул на мешок со шкурками: — А это отвезу после Рождества.

Умолчал Иван Назарович про то, что до колькиного количества и разнообразия ни один подросток не дотянулся. Колька же собрал ружье и не мог насмотреться на двуствольную «Тулку» с дарственной надписью на пластинке из нержавейки, привинченной к прикладу. Постарались два мужика смягчить ему боль утраты.

— Друзья твои атаковали. Под прошлый Новый год ты про какого-то черта читал. Ты нечистых не трогай. Найди что-нибудь душевное, — предложил Иван Назарович в намерении не оставлять парнишку наедине с горем.
— Про Тараса Бульбу, — буркнул Колька, а сам не в состоянии оторвать глаз от штучного ружья с серебряной гравировкой.
— Нам в партизанском отряде студентик про него рассказывал, да семеновцы помешали. И до сих пор не до чтения, — признался Иван Назарович и вроде как утвердил: — В конторе натопят, сам приду и своих девок приведу.

В крохотной деревне не было школы, а значит и клуба с библиотекой. В бударинской семилетке учились читать, писать и считать, а дальше не у всех была возможность определить своих детей на постой. Потому случайная новогодняя затея пришлась по душе не только сверстникам.

Собрались ребята у Кольки, принялись рассказывать страшилки про домовых, леших и прочую сказочную нечисть. Вскоре запасы исчерпались, а до наступления Нового года еще ого-го. Поставили на плиту чугунок с картошкой, а чтобы время текло незаметно, Колька начал читать «Ночь перед Рождеством». Заслушались и хотели продолжения, да чтец выдохся. И на этот раз Колька согласился, лишь бы не оставаться одному.

— Собери бельишко, а я в баньке веники распарю, — уже почти приказным тоном сказал Иван Назарович и ушел.

Всему свое, а парнишка почти два месяца жил в одиночестве, умывался ледяной водой и спал на соломе. Погреется в курной бане, и, глядишь, чуток отмякнет душа. А потом время успокоит.

Шел Иван Назарович к натопленной бане напрямик по снежной целине, перешагнул через жерди, обозначавшие огородные границы, а сам думал о сиротах, умножаемых войной. Мешались мысли об общей беде и личной. «Эх, Колька, Колька, нет у тебя ни отца, ни матери, и дед родной хуже чужого. Крёстный твой тоже погиб, и осталась у тебя только крёстная, — это Иван Назарович о своей младшей дочери, и спохватился: — А кем же я тебе прихожусь? Наверное, крёстным дедом буду? Не грех так назваться? Ладно, Бог простит самозванца, потому как в бударинской церкви был свидетелем на его крестинах. Конечно, после войны власть придумает какие-нибудь училища, ну вроде фэзэушных5 и ремесленных, но то всё казенное, а человеку нельзя быть на белом свете безродным. Уж ради этого надобно воскресить веру. Потом и в остальном», — подвел он итог своим рассуждениям. Протянул было руку к дверной скобе, но задумался о насущном в недалеком будущем: «С учителями договорюсь, чтобы отпустили Николку к Первомаю. Самое время, попрет с реки в старицу на икромет окунь и сорога. Посажу у «Истока» парня, и пусть кормит рыбой работников. Хватит Кривобоку нашим добром пользоваться. Пусть со своими снастями в гнилом углу хлюпается, а попробует Кольку обидеть, артелью холку намылим», — и Иван Назарович отворил дверь в предбанник.

* * *

Председатель ушел, а Колька сидел на табуретке и гладил ладошкой приклад орехового дерева. Но время шло, и надо было куда-то повесить ружье. Конечно, такую красоту — на самое видное место. Обвел глазами стены, а вешать-то… Забыли опекуны добавить ружейный ремень. А может, подсказывали убрать оружие подальше от завистливых глаз и нечистых рук? Так оно и было, потому что эту ружейную принадлежность приберегли ему к дню рождения.

Разобрал «Тулку», втиснул в дорогой футляр и подошел к шкафу, сработанному отцовскими руками. Затуманилось в глазах, но слезы сдержал. И тут осознал, что не исполнит отцовский завет на десятилетку и институт, потому что Иван Назарович не вечен и ему, Кольке, следует побыстрее встать на свои ноги. Значит, после получения документа о неполном среднем образовании будет поступать в техникум. В какой? Естественно, в сельскохозяйственный или механизации… «А есть в области такие? А хорошо бы. Вон Наташке — помянул внучку председателя — в учительском институте место в общежитии и хлебную карточку дали. Значит, и в техникуме дают. А за остальной харч отработаю в каникулы на прополке и сенокосе. Ладно, Серафима Ивановна разузнает…» Такой вариант не сам придумал, а подсказала старшая дочь Макарчука, преподававшая русский язык и литературу в Бударинской семилетке.

Он засунул подарок в нижний ящик, взял с полки чистое исподнее, уложил в сумку — и на улицу. И тоже пошел напрямик, стараясь при каждом шаге попадать в следы на снегу, оставленные председателем колхоза.


1 «чугунка» — чугунная дробь (прим.авт.)
2 ушканьих — заячьих (прим.авт.)
3 релка — длинное возвышение над низиной (прим.авт.)
4 копалуха — глухарка (прим.авт.)
5 ФЗУ — фабрично-заводское училище (прим.авт.)


> В начало страницы <