"БАЛТИКА"

МЕЖДУНАРОДНЫЙ
ЖУРНАЛ РУССКИХ
ЛИТЕРАТОРОВ

№1 (1/2004)

НАШЕ НАСЛЕДИЕ

 

САЙТ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ В ПРИБАЛТИКЕ
Союз писателей России – Эстонское отделение
Объединение русских литераторов Эстонии
Международная литературная премия им. Ф.М. Достоевского
Премия имени Игоря Северянина
Русская община Эстонии
СОВЕРШЕННО НЕСЕКРЕТНО
На главную страницу


SpyLOG
Род Баратынских (Боратынские) в Польском Гербовнике внесен в число родов, пользовавшихся одним из двух видов герба «Корчак» — три горизонтальные серебряные (белые) балки или бруска на красном поле щита расположены в следующей очередности: самый длинный из них представлен сверху; средний короче первого, но длиннее последующего, нижнего. Герб принадлежал ранее князьям Славонии, из нее перешел в Венгрию и в XIII столетии — в Польшу. Эмблема использовалась в гербах многих богемских князей. В России гербом пользовались, например, роды Алябьевых, Баратынских, Вязьмитиновых, Илличевских, Ильинских, Корсаковых, Дундуковых-Корсаковых и Римских-Корсаковых, Котлубицких, Отяевых, Селицких, Хвостовых, Ходыревых, Шафровых.

Справка: Европейское общество генеалогии и геральдики в Эстонии.

Геннадий Кузнецов
(Евгений Боратынский. Взгляд из Прибалтики)

«ЛЮБЛЮ Я ВАС, БОГИНИ ПЕНЬЯ...»

Кузнецов Геннадий Андреевич — член Союза писателей России. Живет в Таллине, Эстония.

Мой дар убог, и голос мой не громок,
Но я живу, и на земле мое
Кому-нибудь любезно бытие:
Его найдет далекий мой потомок
В моих стихах: как знать? душа моя
Окажется с душой его в сношенье,
И, как нашел я друга в поколенье,
Читателя найду в потомстве я.

1828 г.

1. Вступление в тему

Наши праздничные застолья с друзьями всегда заканчивались чтением стихов и пением любимых песен и романсов. Это стало потребностью души: с приходом в гости — цветы, перед уходом, как глоток целительного воздуха, — гитара и русский романс:

Не искушай меня без нужды
Возвратом нежности твоей:
Разочарованному чужды
Все обольщенья прежних дней!

Портрет Боратынского
Нежная, проникновенная мелодия и слова элегии, слившись воедино, трогали сердца, порождали в них глубокое, чистое и грустное чувство, а когда мелодия звучала на два голоса, у гостей появлялись слезы...

— Что за прелесть- этот романс! Кто написал его? — спрашивали, помнится, гости у исполнителей романса Володи Мысина и моей супруги Ольги.
— Вот так же в свое время восхищался автором и его элегиями Пушкин Александр Сергеевич. «Боратынский — прелесть и чудо... После него никогда не стану печатать своих элегий», — писал он.
— А музыку к элегии «Разуверение» написал современник Боратынского Михаил Иванович Глинка, — добавила Оля.
— Мое детство прошло в тех местах Тамбовщины, где родился поэт Евгений Боратынский. Долгие годы я собирал сведения о поэте и, конечно же, бродил среди развалин бывшего поместья семейства Боратынских, рассматривал останки надгробий, — начал было рассказывать Володя, но потом остановился, говорить не стал.

Позднее Мысин признался, что, приезжая на родину, обещал землякам помочь в их стремлении создать Дом-музей Боратынского, написать о поэте что-то хорошее и большое, но обещание выполнил только частично. А недавно Володя принес мне книги, брошюры и папки с вырезками из газет о Боратынском — все, что он собирал многие годы, и сказал: «Возьми, может быть, ты напишешь?.. Только о Боратынском надо писать с любовью».

2. Детство поэта

Боратынские — родом из Галиции, где их предки жили в замке Боратын (Божья оборона), служили польскому королю, а в начале 17-го века, приняв православие, переселились под Смоленск и стали верой и правдой служить царю русскому. Отсюда, из дворян Смоленского наместничества, и вышли в служивые люди отец поэта Абрам (Аврам) Андреевич Боратынский и три его брата, которые даже в трудную эпоху взбалмошного императора Павла сумели дослужиться до генеральских и адмиральских чинов.

Семеновский и Преображенский полки, Морской батальон — здесь они служили. В 1790 году Абрам Андреевич во время неудачного сражения, проведенного Чичаговым, попал в плен к шведам и томился в финских казематах Кюмени, Роченсальма и Гельсингфорса, где через 30 лет по грустной иронии судьбы в моральном заточении окажется его первый сын — Евгений. После плена Абрам Боратынский по протекции тетушки, фрейлины Е.И. Нелидовой будет приближен ко двору, и рвение в службе его будет быстро отмечено. Он успешно проинспектирует в Тульчине Суворова, в Риге — Лифляндский полк, и за усердие Павел дарует ему на шею — Аннинский крест, на грудь — звезду, а в утешение — дом в столице, три деревни под Москвой и позднее еще чин генерал-лейтенанта, 2000 душ крестьян и село Вяжля Кирсановского уезда на Тамбовщине.

Портрет в детстве

Портрет Е.А.Боратынского
в детстве. Пастель Барду.

Слава Богу, дарений этих царь не отнимет, когда в 1798 году, наслушавшись сплетен турчонка Кутайсова о своей несостоятельности, Павел разгонит двор, сошлет фрейлину Нелидову в Эстляндию, а 30-летнего генерал-лейтенанта Абрама Боратынского уволит в отставку.

Из генералов при дворе останутся немногие и главный из них — Аракчеев. Абрам Андреевич и Аракчеев по службе шли рядом, но как? Во дворе говорили, что Боратынский не смог бы никогда броситься на колена перед Павлом подобно Аракчееву, который всеми силами рвался из грязи в князи и уже на первых порах службы, обнимая сапоги цесаревича, в отчаянии шептал: «У меня только и есть, что Бог и Вы!»

И когда Абрам Андреевич, приехав в Вяжлю, положил первый камень будущего своего дома, Павел продолжал разносить всех и вся, торопил строителей Михайловского замка, над вратами которого уже сияла надпись: «Дому твоему подобаетъ Святыня Господня въ долготу дней». Сколько здесь букв, столько лет и прожил Павел. В ночь с 11 на 12-е марта 1801 года Павла задушили заговорщики. В Вяжлю пришла весть: император скончался от апоплексического удара. Абрам Андреевич велел настоятелю местной церкви отцу Лариону отслужить по скорбному случаю панихиду.

Отставной генерал строил дом и семью, женившись на фрейлине Александрине Черепановой. Через год, 19 февраля (2 марта н. ст.) 1800 года, Александра Федоровна родила сына, которого назвали Евгением. В день крещения отец Ларион, перепутав даты и звания, в метрической книге записал: «У князя Аврама Андреева Баратынского сын Евгений родился 7 марта, крещен 8 марта». Так и отмечал 7 марта свой день рождения Евгений, как записал поп, только фамилию предпочитал писать через «о» — Боратынский.

Вяжля — самое большое село из всех сел, разбросанных у маленькой серебристой речки Вяжли. Здесь «небо оказалось невероятно широким, бездонным и прозрачным, земля — черной, как ночь, и сочной, как масло». Украшением русских сел всегда были православные церкви, купола-луковицы которых виднелись окрест издалека. И Вяжлю украшала благостная сельская церковь, куда по ухоженным дорожкам среди старых кленов и вязов в праздники стекались люди. В пяти верстах от церкви, там, где овраг и лес, была окраина села — местечко Мара. Именно здесь, в доме, построенном под бездонным небом Абрамом Андреевичем, и родился Евгений — будущий поэт, старший из семерых детей, что ни год появлявшихся на свет в семействе Боратынских.

Жили Боратынские по тем же правилам и обычаям, что и многие небедные помещики в центральных землях России: управляющие руководили их сельским хозяйством, хозяева строили планы, отмечали все церковные праздники, охотились за вальдшнепами и зайцами, по вечерам зажигали камин и свечи, музицировали, пели популярные «Ombra adorata» и «Видел славный я дворец». Приходили соседи, гадали на картах и подолгу спорили, а все ли реки России впадают в Волгу. Образованием детей занималась Александра Федоровна, прекрасная женщина и мать. Она окончила Смольный институт, знала европейские языки, много читала. В ее библиотеке находились книги А. Шишкова, Жуковского, Карамзина («Путешествие из Петербурга в Лондон») и даже книга Радищева — «Путешествие из Петербурга в Москву». Отец же образован был лишь в ратном деле, языков никаких, кроме русского, не знал, изящной словесностью не интересовался. Воспитывать детей Александрине помогал гувернер Боргезе, убежавший в Россию из Франции в те дни, когда возненавидел Бонапарта за приказ сдавать в пользу армии серебро, ножи и вилки. Русских он полюбил за широту душевную, когда имел честь с ними пообщаться во время похода Суворова в Италию. Бубинька (так в доме звали маленького Евгения) рос баловнем, родительской розги не знал, потому что, видимо, «не выталкивал кашу языком изо рта, не ловил на клумбах цветы вместо бабочек, всегда говорил mersi и je vous prie (спасибо, благодарю)».

В 1810 году Абрам Андреевич умер, и семья переехала в Москву. Бубинька вскоре стал Евгением, когда, завершив подготовку в пансионе, в сентябре 1812 года был принят в пажи Его Императорского Величества Пажеского корпуса.

На экзаменах по словесности он легко рифмовал flore — Aurore, а в прозе складно изъяснялся об увиденном в дороге из Рязани в Коломну.

3. Пажеский корпус. Роковые дни

Пажеский корпус, основанный в 1759 году в Петербурге, являлся привилегированным аристократическим военно-учебным заведением. готовившим детей из высшей дворянской знати к службе в гвардии или к государственной гражданской службе. Выпускники корпуса получали звание прапорщика, назначенные в гражданскую службу — 10–14-й чин Табели о рангах. Мальтийский дворец (бывший дом графа Воронцова), где размещался корпус, был великолепен. Двойная лестница, ведущая в залу, была украшена зеркалами и статуями. В огромной зале в два света — дортуары и классы, живописные плафоны с изображением богинь. Блеск! В отличие от кадет пажи носили мундиры из тонкого сукна, вместо кивера треугольную офицерскую шляпу. Ротных и батальонных командиров им заменяли гувернеры и гофмейстеры, которые обедали за одним столом вместе с пажами и сопровождали их, когда попарно строем, нещадно топая ногами, пажи следовали к трапезе и обратно. С треугольной шляпой в руке, с завитой напудренной головой и благочинной осанкой они стояли у лестниц и у дверей комнат, через которые проходили император и члены императорской фамилии.

Шла война с Наполеоном, который, потеряв на Бородинском поле свыше 50 тысяч своих солдат и 47 генералов, все-таки шел на Москву, а в Петербурге строили победные планы обуздания завоевателя. Дядюшке Евгения, Илье Андреевичу, прочили в подчинение эскадру, с коей он должен был в Бордо соединиться с английским флотом, когда на суше Наполеона притеснят к Ла-Маншу. Ко дню Бородинского сражения 38 юных пажей, получив звание прапорщика, ушли в бой за царя и Отечество, ушли на встречу со смертью.

В великосветских кругах столицы, демонстрируя презрение к наглому супостату, перестали изъясняться на французском языке, впрочем, ненадолго, потому что Наполеон вскоре Москву оставил и бежал, бросив остатки армии.

Уже в третьем классе корпуса Евгений стал тяготиться «покоем и скукой», завалил на экзаменах математику, остался на второй год. «Нынче, в минуты отдохновения, я перевожу и сочиняю небольшие пиесы, и, по правде говоря, ничто я так не люблю, как поэзию. Я очень хотел бы стать автором», — писал Евгений в Мару своей матери. Каким бы привилегированным ни был Пажеский корпус, все же это была казарма. Красивая, с зеркалами и статуями, но — казарма с жестким распорядком дня, барабанным боем и недреманным оком соглядатаев. Евгений сдружился с несколькими ребятами, и они, скрываясь от гувернеров, в вечерние часы «пировали» в укромном уголке на чердаке корпуса. Начитавшихся французских и немецких приключенческих романов подростков тянуло на подвиги. Евгений вдруг захотел стать морским волком, флотским офицером, как его родные дяди, и дерзновенным, как корсары. Матери он пишет: «Мне всегда требуется что-то опасное, всего меня захватывающее, без этого мне скучно. Вообразите, любезная маменька, неистовую бурю и меня на верхней палубе, славно повелевающего разгневанным морем, доску между мною и смертью, чудищ морских, пораженных дивным орудием, созданием человеческого гения, властвующего над стихиями».

Ах, эти милые романтики! Не очень задумывались они, что кроме крыльев фантазии надо иметь еще и умную голову, чтобы не пролететь мимо цели. С одним домашним образованием от гувернера Боргезе и маменьки, закончившей институт благородных девиц, можно управлять разве что бумажными корабликами на пруду в Мара. А сегодня надо постичь науки не в Пажеском, в Морском корпусе, выдержать испытание штормом и, если проказничаешь, то и наказание в комнате дежурного офицера, где не один дворянский отпрыск, прежде чем стать флотоводцем, снимал штаны, ложился на скамью и барабанщик, вынув из бадьи упругие розги, выбивал, как пыль из матраца, из будущего повелителя бурь вредный дух зазнайства и непослушания. А между тем, корпусной начальник ниже прежних положительных отзывов стал все чаще записывать в кондуитной книге Пажеского корпуса против фамилии Боратынский: «Нрава дурного, был оштрафован».

И пришел он — роковой день в марте 1816 года, который изменил судьбу Евгения. Через несколько лет из Финляндии Боратынский напишет большую исповедь-покаяние поэту В.А. Жуковскому: «Эти книги про разбойников и в особенности Шиллеров Карл Моор разгорячили мое воображение... Мы выпили по рюмке ликеру для смелости и пошли очень весело негоднейшею в свете дорогою». Начальник Пажеского корпуса генерал-лейтенант Клингер в доносе императору изложил суть проступка: воспитанники корпуса Ханьков и Боратынский, получив ключ у сына камергера Приклонского, проникли в дом камергера, вынули из бюро черепаховую в золотой оправе табакерку и 500 рублей ассигнациями. Украли! Император «Высочайше соизволил пажей Ханькова и Боратынского за негодные их поступки, исключив из Пажеского корпуса, отдать их родственникам с тем, чтобы они не были принимаемы ни в военную, ни в гражданскую службу, разве что захотят заслужить свои проступки и попросятся в солдаты, в таком случае дозволяется принять их на военную службу». Циркуляр императора Александра I отпечатали в 2400 экземпляров, разослали по полкам и гражданским департаментам.

Евгения увез к себе в дом его дядя адмирал Богдан Андреевич. «Скиталец морей», шестнадцатилетний мальчишка в нервной горячке проболел все лето и чуть было не умер в ноябре 1816 года. Восстановление здоровья — и физического, и морального — проходило долго. С тяжелым чувством он вспоминал свои первые экспромты, сочиненные на чердаке Мальтийского дворца:

Мы будем пить вино по гроб
И верно попадем в святые:
Нам явно показал потоп,
Что воду пьют одни лишь злые.

Три с лишним года пребывания в пажах вычеркивались из карьеры. Дорога, несмотря на желание и помощь влиятельных покровителей как-то расчистить ее, была перекрыта самодержцем. Как жить дальше?

4. Солдат лейб-гвардии полка

Лишенному не дворянского звания, но привилегий дворян Евгению Боратынскому царь предоставил одну возможность реабилитации — идти в солдаты. Осенью 1818 года Евгений поступил рядовым в Лейб-егерский полк, который квартировал в Петербурге. Когда-то этим полком командовал двоюродный дядюшка Евгения, которого сменил Багратион, погибший в Бородинском сражении, а теперь полком командовал добрейший Карл Бистроп. Боратынских в полку знали и уважали, а потому не без чуткого снисхождения со стороны начальства Евгений поселился на частной квартире близ Обводного канала и Семеновских рот, надевая солдатский мундир лишь для несения караульной службы.

Однажды, когда рядовой Боратынский был в карауле по охране Зимнего дворца, мимо проходил царь. Видимо. царю сказали, кто стоит на часах, и он, подойдя к Боратынскому, спросил фамилию. Евгений представился самодержцу, и тот, удовлетворенный увиденным, похлопал часового по плечу и ласково сказал: «Послужи!»

Увлекаясь поэзией, Боратынский быстро нашел единомышленников и друзей, первым из которых был прапорщик Александр Бестужев (псевдоним — Марлинский), литератор и поэт, разнесший в пух и прах издателей «Полярной звезды» Катенина и Шаховского. Бестужев был дружен с Вильгельмом Кюхельбекером, быть может, потому, что Кюхля был выходцем из Эстляндии, а мать Александра родилась в Нарве. Бестужев часто приезжал в этот край и написал книги впечатлений об Эстляндии: «Поездка в Ревель», «Ливонские повести», «Ревельский турнир». Кюхельбекер же провел детство в имении отца близ Чудского озера, из Дерпта по рекомендации Барклая де Толли уехал учиться в Царскосельский лицей. (Примечательна судьба этих друзей. После мятежа декабристов в 1825 году Кюхельбекер был приговорен к смертной казни, замененной на 10 лет тюрьмы. Автор эстонской повести «Адо», он до отправки в Сибирь шесть месяцев просидел в заточении в ревельском замке Тоомпеа. И Бестужев был сослан в Якутск, затем на Кавказ, где погиб от чеченской пули.)

Знакомство расширялось. Антон Дельвиг, Кюхельбекер, Соболевский, Плетнев, Левушка Пушкин, Гнедич (первый переводчик Гомера) и даже Федор Глинка, ближайший помощник Петербургского генерал-губернатора, собирались в единый круг. И, конечно же, Александр Пушкин, который жил неподалеку, за Калинкиным мостом, вместе с родителями. Особая, теплая и бескорыстная дружба завязалась у Евгения с Антоном Дельвигом, который переселился к Боратынскому, и они стали жить в одном доме у Семеновских рот. Первым друзьям и первые стихи:

Ты, верный мне, ты, Дельвиг мой,
Мой брат по музам и по лени,
Ты, Пушкин наш, кому дано
Петь и героев и вино,
И страсти молодости пылкой,
Дано с проказливым умом
Быть сердца верным знатоком
И лучшим гостем за бутылкой.

Сознавая свое неравное положение (дворянин, но не офицер), Евгений на поэтических вечеринках часто был хмур и, как вспоминали современники, «его бледное, задумчивое лицо, оттененное черными волосами, как бы сквозь туман горящий пламенем взор придавали ему нечто привлекательное и мечтательное, но легкая черта насмешливости приятно украшала уста его». Выпив бокал вина, Евгений заметно оживлялся, говорил и говорил, изливая товарищам свою душу.

Самым степенным и серьезным 20-летним юношей в очках все же был Антон Дельвиг, о котором друзья говорили, что «между нами, живыми, небрежными и веселыми четырехстопными ямбами, он всегда смотрел важным гекзаметром», а Пушкин сказал, что Дельвиг родился женатым и его речь никогда не искрилась вместе с шампанским вином. Читали стихи, новые и хорошие старые. Кюхельбекер «читал свои стихи очень дурно, хуже, нежели Пушкин, этот выл и обозначал голосом ударения и цезуру. Тот визжал и задыхался». На этих вечеринках образовался Союз поэтов, дружный и самокритичный. Кто-то сказал о них: «Они и вправду жили, как писали, и писали, как жили: Пушкин — летал, Дельвиг — шел, Кюхельбекер — восторгался». И Евгений вторил своим друзьям:

Я люблю вечерний пир,
Где веселье — председатель,
А Свобода — мой кумир,
За столом законодатель.

Свобода? После изгнания Наполеона из России в Петербург приехала знаменитая писательница мадам де Сталь. Она встретилась с императором, и Александр I, обуянный великодушием победитель, заявил ей: «Я намерен даровать конституционное правление всем народам». Через 5 лет он отказался от своих слов, а по столице шептали приписанные мадам де Сталь слова: «Правление в России есть самовластие, ограниченное удавкою». Генерал от артиллерии Алексей Аракчеев, хозяин Собственной Его Императорского Величества канцелярии, как всегда, по словам Пушкина, «полон злобы, полон мести, без ума, без чувств, без чести», бил по носу Греча книжкою с его статьей о конституции и приговаривал: «А конституция — это кнут, дорогой мой ученый Николай Иванович!» Он, Аракчеев, всегда держал нос по ветру — и при Павле, и при Александре I.

Гнедич, прочитав острые эпиграммы Боратынского, советует ему писать сатиру. Но не в том положении был Евгений, чтобы снова стать мишенью для монарха. «Из нас, я думаю, не скажет ни единый осине: дубом будь, иль дубу — будь осиной. Меж тем как странны мы! Меж тем любой из нас переиначить свет задумывал не раз», — ответил Гнедичу Боратынский.

В Петербурге витал «дух развратной вольности». Некто Занд зарезал сочинителя комедий Коцебу, который, говорят, был шпионом. И уже «зандов кинжал» стал символом угрозы тиранам — таким, как Аракчеев или пресловутый князь Стурдзу, о котором Пушкин смело «выматерился» эпиграммой:

Холоп венчанного солдата,
Достойный славы Герострата
Иль смерти шмерца Коцебу,
А впрочем, мать твою...

И все-таки, несмотря на витавший дух вольности и присвоение Евгению унтер-офицерского звания (сержант), Боратынский пребывал в унынии.

С тоской на радость я гляжу:
Не для меня ее сиянье!
И я напрасно упованье
В душе измученной бужу.
Я наслаждаюсь не вполне
Ее пленительной улыбкой,
Все мнится, счастлив я ошибкой,
И не к лицу веселье мне!

Министру внутренних дел был состряпан донос с анализом стихотворений Пушкина и Боратынского, и Александр Сергеевич отправился в ссылку в Бессарабию, а унтер-офицера Боратынского из гвардии перевели в армейские части и он был отправлен в Финляндию.

5. Финляндия

Три дня в пути, и сани доставили Евгения в городок Фридрихсгам, где размещался Нейшлотский пехотный полк. Здесь, в 240 верстах от Петербурга, где рабочие купца Суханова выпиливали для Исаакиевского собора колонны из цельного гранитного камня, и предстояло служить Боратынскому. Как, впрочем, и в других местах Финляндии: в Роченсальме (ныне Котка), отстроенном русскими на лесном острове портовом городке, в Кюмени, где квартировал А.Суворов, когда строил здесь крепость, в Вильманстранде и, наконец, в Гельсингфорсе, где находился финляндский сенат, двор генерал-губернатора и штаб армейского корпуса. Помнил Евгений рассказы отца и дядюшек о тех, тридцатилетней давности, днях, когда Абрам Андреевич коротал время в плену в этих сырых и холодных местах.

В Финляндии Евгений подружился со своим ротным командиром штабс-капитаном Н.М. Коншиным, незаурядным офицером, увлеченным литературой. Коншин после себя оставил интересные воспоминания о Боратынском, который для него, писавшего стихи, был таким же наставником и другом, как Дельвиг Боратынскому. Коншин поддерживал опального поэта морально, знакомил его с этим северным краем, возил на водопад Иматру, к побережью, где у Роченсальмского маяка они любовались открытым морем. В стихотворении, посвященном Финляндии, нашли отражение первые впечатления поэта об увиденном:

Леса угрюмые, громады мшистых гор,
Пришельца нового пугающие взор,
Чужих бездонных вод свинцовая равнина,
Напевы грустные протяжных песен финна
Не долго, помню я, в печальной стороне
Печаль холодную вливали в душу мне,
Я победил ее и не убит неволей,
Еще я бытия владею лучшей долей,
Я мыслю, чувствую, для духа нет оков.

С пониманием и сочувствием к положению унтер-офицера Боратынского относились и высшие начальники: командир полка Егор Лутковский, дальний родственник Боратынских, генерал-губернатор Финляндии и (он же) командир Отдельного корпуса пехоты 37-летний генерал-лейтенант Арсений Андреевич Закревский, — все люди бывалые, фронтовики, не обделенные храбростью и чувством достоинства. По-домашнему добрым в общении выглядел Арсений Андреевич. Бывший дежурный генерал Главного штаба Закревский перед приездом в Финляндию женился на Грушеньке — девятнадцатилетней дочери московского бригадира Ф.А. Толстого — и теперь «постоянно молодился, заставляя по утрам камердинера горячими щипцами завивать единственную прядь на затылке и укладывать ее на маковке лысой головы». Адъютантом генерал-губернатора был Николай Васильевич Путята, очень много сделавший для реабилитации Евгения. С ним Боратынский был неразлучен до конца жизни. Большим другом Закревского был легендарный соратник по рейдам в тылы противника Денис Давыдов — первый поэт, которого Арсений Андреевич почитал больше других. Денис Давыдов и до войны с Наполеоном участвовал в походах во время русско-шведской войны 1808-1809 годов, как, кстати, и другие литераторы — Фаддей Булгарин и Константин Батюшков. Встреча же Евгения с Денисом Давыдовым еще предстоит... Имена эти нельзя было не упомянуть, потому что они вошли в биографию поэта Боратынского так же неотделимо и значимо, как эти финские озера и скалы, как многочисленные стихи и поэмы, написанные поэтом при тусклом свете лампы в холостяцкой комнатке приказарменного домика.

Питомец муз, питомец боя,
Тебе, Давыдов, петь ее,
Венком певца, венком героя
Чело украшено твое.
Ты видел финские граниты
Бесстрашных кровию омыты,
По ним водил ты их строи.
Ударь же в струны позабыты
И вспомни подвиги твои.

С капитаном Коншиным, к сожалению, пришлось проститься в 1823 году. Он был уволен в отставку еще до появления Закревского, и, говорят, причиной тому послужили его залихватские эпиграммы, что-то вроде этой: «Князь Волконский — баба начальником штаба, а другая баба — губернатор в Або».
24 апреля 1822 года Боратынский написал:

Желанье счастия в меня вдохнули боги.
Я требовал его от неба и земли,
И вслед за призраком, манящим издали,
Не ведая куда, прошел я полдороги.

Это была мистика, провидение. На оставшуюся жизнь поэт отводил себе еще полдороги- столько, сколько осталось позади: 22 года, 2 месяца и 2 дня... Неужели все так и случится?

Нейшлотский полк периодически для несения караульной службы направляли в Петербург. Вот почему из 69 месяцев финляндского изгнания 24 месяца Боратынский провел в Петербурге, где его оценили как поэта Жуковский, Дельвиг, Гнедич, Рылеев, Козлов и великий его ровесник А.С. Пушкин. Евгений Боратынский нашел свое место на российском Парнасе, став членом Вольного Общества Любителей Российской Словесности.

И снова Финляндия. Боратынский пишет поэмы «Эда» и «Пиры», затем поэму «Бал». Он совсем еще молод, увлекается дочерью комполка Лутковского, пишет ей в альбом цепочку стихотворных признаний. Черты героини поэмы Эды, финской девушки, влюбленной в русского гусара, который, победив, бросает ее, а Эда умирает — это черты Анеты, дочери Лутковского. Впрочем, реальная Эда-Анета, пока поэт идеализировал ее поступки в поэме, вышла замуж, потом нарожала с десяток детей и много-много лет прожила счастливой жизнью русской барыньки. И в поэме «Бал» героиня Нина — это Грушенька, молодая жена Закревского, которою увлекались многие — и Боратынский, и Пушкин, увековечивший ее стихами «Портрет», «Наперсник» и «Клеопатра Невы» в 8-й главе «Евгения Онегина».

Евгений не любил финскую зиму, когда один раз в две недели сквозь мутную пелену неба едва обозначится солнце, высвечивая серо-желтый круг, и снова мутная пелена закрывает все вокруг. Море сковано льдом, Роченсальмский маяк не горит — для кого ему светить? Одиночество тянет к размышлению, Евгений пишет элегии, от которых Пушкин приходит в истинный восторг. И Виссарион Белинский замечает: «К чести г. Боратынского должно сказать, что элегический тон его поэзии происходит от думы, от взгляда на жизнь, и что этим самым он отличается от многих поэтов, вышедших на литературное поприще вместе с Пушкиным». Кюхельбекер предостерегает Боратынского излишне не увлекаться «элегическим унынием», и это признает Евгений:

В печаль влюбились мы. Новейшие поэты
Не улыбаются в творениях своих...

И все-таки свыше десятка элегий Боратынского, озвученные композиторами, стали прекрасными русскими романсами, и среди них «Разуверение» (Глинка, Бюхнер, Дюбюк), «Поцелуй» (Даргомыжский), «А.Воейковой» (Мясковский), «Где сладкий шепот моих лесов» (Глинка, Гречанинов, Кюи) и прочие. Такова она — русская музыкальная душа, отзывающаяся скорее на «элегические уныния», нежели на бравурные марши и ритмы. Быть может, это покажется странным, но восхищение элегиями Боратынского вызвали у читателей не традиционные клятвы в любви, строки о безответной страсти, а признания в нелюбви: «Разочарованному чужды все обольщенья прежних дней». В деревне Маре говорили, что свое «Разуверение» Евгений написал после встречи с полузабытой им Варенькой, подругой юности, но кто знает, кому он адресовал другие «разуверения»: «Забудь меня, твоей любви, твоих восторгов я не стою. Бесценных дней не трать со мною, другого юношу зови». Годами позже М.Ю. Лермонтов идею разуверения вложит в уста и поступки Печорина — «Героя нашего времени».

6. Снова Петербург

В 1825 году Нейшлотский полк в очередной раз перевели в Петербург. В доме сенатского обер-секретаря, где сходились на литературные досуги баснописец Крылов, Дельвиг, Греч, Рылеев, Измайлов (издатель журнала «Благонамеренный», опубликовавший первые стихи Боратынского) и прочие друзья по Союзу поэтов, Евгений сильно увлекся дочерью обер-секретаря Софьей Пономаревой. Ею нельзя было не увлечься: симпатичная, умная, шаловливая девушка, знавшая европейские языки, она играла на фортепиано, пела, читала стихи. Восхищались ею все, кроме разве что Пушкина, который жил в Кишиневе, да патриархов литературы Карамзина и адмирала Шишкова — Президента Академии наук. Боратынский посвятил ей стихотворный «Петербургский роман», вдохновенную лирическую поэму, лейтмотивом которой, пожалуй, были строки:

Вам дорог я, твердите вы,
Но лишний пленник вам дороже,
Вам очень мил я, но, увы! —
Вам и другие милы тоже.

Софья, милая Софья, умерла быстро и внезапно, когда Боратынский был в Финляндии.

Из Дерпта в Петербург приехали и обосновались в столице А. Воейков и Ф. Булгарин. Воейков стал издавать «Русского инвалида» с приложением журнала «Новости литературы», а Булгарин, подмяв Греча, приступил к выпуску изданий «Сын отечества» и «Северный архив». Воейков прибился, прилип буквально к Василию Андреевичу Жуковскому, который когда-то устроил его преподавателем в Дерптский университет и содействовал женитьбе его на молоденькой своей родственнице Александре Протасовой.

Жуковский, посвятивший Александре свою знаменитую «Светлану», хотел видеть Сашеньку-Светлану, потому что она напоминала ему ее сестру Машеньку Протасову, в которую Василий Андреевич был влюблен еще на заре ее туманной юности.

Там, в эстляндском Дерпте, в доме профессора П.Мойера (Маша вышла замуж за профессора) собирались на посиделки русские знаменитости: поэты Жуковский, Козлов, Языков, Владимир Даль, хирург Пирогов и многие другие, наезжавшие из России. Мойер играл на фортепиано, сестры Сашенька и Маша пели, гости философствовали и читали стихи. После смерти Машеньки, которая была душой посиделок, литературный салон в Дерпте постепенно стал распадаться. И вот Воейков и Светлана — в Петербурге. «Гречи, Булгарины, Каченовские образуют триумвират, который правит Парнасом, — говорил Боратынский Козлову. — Поневоле выберешь Воейкова, хотя бы из-за Светланы».

Поэты — публика впечатлительная, влюбчивая, падкая на красоту. Светлана в салоне блистала. От страсти к ней сгорали Языков, А.И.Тургенев и Левушка Пушкин. И Евгений Боратынский вздыхал в эти дни о Светлане, посвятив ей грустные строки:

Очарованье красоты
В тебе во благо нам.
Не будишь нас, как солнце, ты
К мятежным суетам..
От дальней жизни, как луна,
Манишь за край земной,
И при тебе душа полна
Священной тишиной.

Кюхельбекер и Одоевский в «Мнемозине» опубликовали «Леду» и «Бурю» Боратынского, а в «Северных цветах» в обширной статье о поэзии Плетнев объявил Жуковского, Пушкина и Боратынского «главными вестниками торжества русской поэзии». Публика благодарно шумела.

Унтер-офицер Боратынский с помощью друзей (постарались Путята и Денис Давыдов) был переведен в Гельсингфорс в корпусной штаб. В различные инстанции посыпались ходатайства о прощении невольного поэта и производстве его в прапорщики. Писали Жуковский, родные дяди-адмиралы, Денис Давыдов — в Генеральный штаб И.И.Дибичу, губернатору Закревскому, а те — самому императору. Раздвинуть крапиву и достать малину — этого хотели многие. «Он споткнулся на той неровной дороге, на которую забежал, потому что не было хранителя, который бы с любовью остановил его и указал ему другую дорогу. Но он не упал!.. Он — поэт!», — писал В.А. Жуковский царю. «Повторяю о Боратынском, повторяю опять просьбу взять его к себе, — писал Денис Давыдов своему другу Закревскому в Финляндию. — Если он на замечании, то верно по какой-нибудь клевете, впрочем, молодой человек с пылкостью может врать — это и я делал, но ручаюсь, что нет в России приверженнее меня к царю и отечеству, таков и Боратынский». Читатель, несомненно, узнал пафос лихого гусара и поэта, которому даже Пушкин старался подражать «в кручении стиха и усвоил его манеру навсегда».

Издатели предостерегали Боратынского «не высовываться», печатали его стихи осторожно, под псевдонимом. Подвел Ф. Булгарин, опубликовав объявление о том, что Рылеев и Бестужев готовят к изданию сочинения Е.А. Боратынского. Тогда же генерал Дибич положил на стол императору ходатайство о производстве Боратынского в прапорщики, и тот с негодованием начертал: «Не представлять впредь до повеления».

Но крапиву все-таки раздвинули. В апреле 1825 года по докладу Закревского император Александр I издал приказ: «Производятся за отличие по службе из унтер-офицеров в прапорщики пехотных полков Нейшлотского Боратынский и Абаза». Адъютант генерал-губернатора Путята привез эту новость из столицы и сообщил Евгению. Боратынский «не помнил себя от радости, бегал и прыгал, как ребенок. О, свобода! Звук этого слова способен исторгнуть слезы счастья!» Боратынский заказал себе новый офицерский мундир, закрепил голубые эполеты с вышитым номером 23-й дивизии, приладил репеек и серебряные кишкеты, приспособил шашку с темляком и пошел представляться начальству. Восемь лет он ждал этого дня!

7. Москва. Последние годы

Получив четырехмесячный отпуск, Боратынский уехал к матери в Москву. 19 ноября 1825 года в Таганроге умер Александр I. Умер победитель Наполеона, император, правивший страной 24 года. Он дал свободу Европе, обещал освободить мужиков в России, но ввел лишь военные поселения и аракчеевский режим, запретив все тайные общества. Мечтатель, он хотел видеть преобразованную чистенькую Россию в садах, с ровными без ухабов дорогами и высаженными вдоль них подстриженными березами.

Его возвеличивали, но народу жить от этого было не легче.

День присяги новому царю Николаю Павловичу назначили на 14 декабря. В этот роковой день на Сенатской площади столицы выстроились полки. Требовали конституцию, отказывались присягать новому самодержцу... Что случилось в этот день в столице, Евгений узнал позже в Москве. И не было предела ужасу и возмущению, когда взяли двух сыновей генерала Раевского, четверых братьев Бестужевых, сыновей покойного поэта и сенатора Муравьева, двух сыновей генерала Пущина. Взяты Рылеев, Пестель, ищут Кюхельбекера. К суду привлекли 579 человек, на каторгу и поселение в Сибирь выслали 121 декабриста, свыше 1000 солдат прогнали сквозь строй и более 2000 перевели для службы на воюющий Кавказ. 13 июля 1826 года пять руководителей мятежа — Пестель, С. Муравьев-Апостол, Бестужев-Рюмин, Рылеев и Каховский, смертельно ранивший генерал-губернатора Петербурга Милорадовича, были повешены. На следующий год страна узнала о беспримерном мужестве жен декабристов, которые отправились в Сибирь, чтобы разделить участь своих мужей. Первыми поехали княгини М.Волконская и А.Муравьева, с которой бесстрашный Пушкин послал свое революционное по духу «Послание в Сибирь». О «кумирах сердца», друзьях-декабристах, Боратынский писал:

Я братьев знал, но сны младые
Соединили нас на миг:
Далече бедствуют иные,
И в мире нет уже других.

О, Бог ты мой! Какими красивыми и талантливыми людьми были эти бунтари! Евгений восхищался ими. Что, например, стоил один лишь Кондратий Рылеев?! «Ревела буря, дождь шумел, во мраке молнии блистали» — он мог писать и стихи, и музыку, такую же мускулистую и мужественную, как его натура. Помнится, Пушкин, любивший его, молодого офицера, который мог достойно нести «гражданина сан», раскритиковал какие-то случайные его стихи, и Кондратий в письме Бестужеву признался:

Хоть Пушкин суд мне строгий произнес
И слабый дар, как недруг тайный взвесил,
Но оттого, Бестужев, еще нос
Я недругам в угоду не повесил.

На кронверке Петропавловской крепости смерть он принял достойно.

Анастасия Львовна Боратынская
(урожденная Энгельгардт), жена поэта

Неистово заработала цензура. Поэмы «Эда» и «Пиры» Боратынского, уже прошедшие цензуру, были снова пересмотрены. Слова о пенящейся влаге шампанского «она свободою кипит, как пылкий ум, не терпит плена» заменили на небунтарские строки: «она отрадою кипит, как дикий конь, не терпит плена». По совету Дениса Давыдова Евгений подал прошение об отставке, ссылаясь на обострившийся ревматизм. 31 января 1826 года, в день, когда тело Александра I привезли из Таганрога в Петербург, новый царь Николай I подписал приказ об отставке Боратынского от службы.

Весной Евгений женился на старшей дочери отставного генерала Л.Н.Энгельгардта — Настеньке. Отошли в сторону совсем недавние увлечения поэта Софьей, Анетой, Светланой, Магдалиной, о которых он писал: «И надо мной свои права вы не утратили с годами». Участник румянцевских и суворовских походов, автор «Записок о временах Екатерины и Павла» генерал-майор Энгельгардт жил в подмосковном имении Мураново. На племяннице генерала был женат Денис Давыдов, он-то и привез однажды Боратынского в это имение.

После смерти генерала имение Мураново перешло к Боратынским, где стали жить обе дочери Энгельгардта Настя и Софья, ставшие женами Евгения и его друга по службе в Финляндии Н.В.Путяты. Мураново преобразилось, по своим проектам Евгений построил дом, посадил парк. Позже имение приобрел другой поэт — Ф.И.Тютчев, и с 1919 года Мураново — это музей, носящий его имя.

Итогом финляндского периода литературной деятельности Боратынского явился вышедший в 1827 году сборник стихов. Затем вышли еще два сборника, последний из которых «Сумерки» увидел свет за два года до кончины поэта. Стихи, проанализированные Белинским, носили философский характер. Это — раздумья автора о месте поэта в эпоху усиления репрессий и капитализации страны, когда «нужно мыслить в молчании» и возникает несовместимость материальной культуры с культурой духовной («Последний поэт»):

Век шествует путем своим железным,
В сердцах корысть, и общая мечта
Час от часу насущным и полезным
Отчетливей, бесстыдней занята.
Исчезнули при свете просвещенья
Поэзии ребяческие сны,
И не о ней хлопочут поколенья,
Промышленным заботам преданы.

Удивительно, что и Боратынский, и великий русский критик, отметивший, что дух меркантилизма уже чересчур овладел буржуазным веком и что «век уже слишком низко поклонился золотому тельцу» — оба они распознали те метаморфозы в умах людей, которые характерны и нашему переломному времени.

Не случайно пессимистические нотки слышатся во многих последних произведениях поэта. В эти тяжелые тридцатые годы были закрыты «Литературная газета» Антона Дельвига и журнал «Европеец» И. Кириевского, за напечатание «Философского письма» объявлен сумасшедшим П.Я. Чаадаев, умер поэт и переводчик «Илиады» Н. Гнедич, ушел из жизни Денис Давыдов, томились в изгнании В.Кюхельбекер и А.Бестужев, и, наконец — последний аккорд: не стало Дельвига и Пушкина!

Страшной душевной болью отразилась смерть этих самых дорогих для Евгения людей. Еще недавно Антон Дельвиг гостил в Эстляндии, посетил Пярнумаа, откуда родом был его отец, и в ответ на письмо Пушкина и его вопрос — «Рыцарский Ревель разбудил ли твою заспанную душу?» написал и выслал сонет «К российскому флоту» о маневрах кораблей Балтики летом 1827 года под командованием знаменитого адмирала Д. Сенявина. И вот теперь Антона нет. Хорошо еще, что Сергей, брат Евгения, увез в Мару на Тамбовщину дочь Дельвига Елизавету и вдову его Софью и женился на ней.

Осенью 1843 года заболела жена Евгения Анастасия, и он с ней отправился за границу. Несколько месяцев жил в Париже, где сблизился с членами кружка Герцена и Огарева Н.Тургеневым и Н.Сатиным. «На жизнь смотрел хоть грустно он, но смело и все вперед спешил», — вспоминал о Боратынском Сатин. Из Парижа перед новым 1844 годом своему другу Н.Путяте и его жене Евгений пишет последние письма: «Поздравляю вас с будущим, ибо у нас его больше, чем где- либо; поздравляю вас с нашими степями, ибо это простор, который ничем не заменит здешние науки; поздравляю вас с нашей зимой, ибо она бодра и блистательна и красноречием мороза зовет нас к движению лучше здешних ораторов; поздравляю вас с тем, что мы, в самом деле, моложе 12-ю днями других народов и посему переживем их, может быть, 12-ю столетиями».

Евгений бодр и, кажется, полон сил, если со светлою ностальгией по России пишет так о зиме, которую, в общем-то, не очень любил. Между тем, к июлю наступающего года завершалась вторая половина дороги жизни, которую он сам себе предначертал, завершались следующие после 24 апреля 1822 года — 22 года, 2 месяца и 2 дня.

29 июня (12 июля) 1844 года Евгений Абрамович Боратынский внезапно скончался в Неаполе. Тело его было перевезено в Россию и погребено на Тихвинском кладбище Александро-Невской Лавры в Петербурге. День в день роковое его предначертание сбылось, как сбылось и обращение поэта к «моему потомку»:

В моих стихах: как знать? душа моя
Окажется с душой его в сношенье,
И, как нашел я друга в поколенье,
Читателя найду в потомстве я.

Виссарион Белинский в эти дни написал: «Читая стихи Боратынского, забываешь о поэте и тем более видишь перед собою человека, с которым можешь не соглашаться, но которому не можешь отказать в своей симпатии, потому что этот человек, сильно чувствуя, много думал, следовательно, жил, как не всем дано жить». Читателя в потомстве он нашел.

8. Послесловие

«Страны без истории — не страны, а всего лишь территории», — сказал поэт. Но ведь полна истории земля наша! Говорят, в Финляндии у водопада Иматра кто-то на скале написал: «Здесь был поэт Боратынский». Все-таки какая-то память. А в Тамбовщине — в селении Вяжля (поселки Софьинка, Марьинка-Мара), где родился поэт? Помнят ли, гордятся своим земляком? Помнят, гордятся, но... «Имение давно снесено, церковь разбита, — с горечью рассказывает Володя Мысин, земляк Евгения Боратынского, ныне живущий в Эстонии. — Я бываю иногда в Маре, в последний свой приезд, обходя родные места, я насчитал 14 разбитых памятников, которые кто-то перетащил с фамильного кладбища Боратынских и свалил в кучу на местном сельском кладбище. Смотрел на эту кучу и чуть ли не со слезами читал надписи на обломках надгробий: «Генерал-лейтенантша Александра Федоровна Боратынская, родилась... скончалась... Господи, прими дух мой с миром», «Сергей Абрамович Боратынский, родился... скончался...», «Елизавета Антоновна Дельвиг, родилась... скончалась... Христос да упокоит мя во стране живущих и врата райския отверзет ти».

Неизвестный художник ХIХ в. Рисунок павильона «Грот» в Маре. Хранится в Пушкинском доме в Петербурге. Парковый павильон «Грот» был архитектурной достопримечательностью тамбовского имения Боратынских Мары. О нем упоминается в стихотворении Е.А. Боратынского «Запустение» 1833 года.

Врата райские — это благодарная память потомков. В России посетителей принимают порядка 400 литературных музеев, но нет достойного музея-памятника русскому поэту Евгению Боратынскому. В этом проблема. Володя Мысин писал в разные инстанции, добился решения Министерства культуры России об охране усадьбы поэта, передал бумагу в сельскую школу. Местный художник-оформитель В.Г.Шпильчин и пенсионер А.И.Захаров, казалось, тоже добились решения о создании Дома-музея поэта и воссоздании усадьбы Боратынских. Эти пожилые патриоты (они-то живы ли сейчас?) нашли где-то в Сочи двух древних старушек, дочерей священника Боратынских, и с их помощью описали до мельчайших подробностей дом и усадьбу, которые когда-то построил отец поэта Абрам Андреевич. Энтузиасты собрали сотни экспонатов для музея и с помощью московских архитекторов оформили необходимые проекты... Однако воз и ныне там. Времена изменились, денег на культуру нет. Есть деньги на казино, банки и баньки, но только не на сохранение культурных ценностей, без которых, что и говорить, тускнеет наша история, оголяются заповедные места, черствеют души людей, меркнет память сердца.

О память сердца! Ты сильней
Рассудка памяти печальной...

— писал современник Боратынского Константин Батюшков. Но есть, все-таки есть хорошие прецеденты и в наше меркантильное время: недавно президент России В.В.Путин из резервных фондов выделил целевым назначением деньги на восстановление Дома-музея В.Шукшина в Сибири и музея великого композитора Михаила Глинки в Смоленске. Думаю, найдутся средства и для героя нашего очерка. Быть может, на Тамбовщине отыщется молодой энтузиаст, кто возьмется за восстановление усадьбы Боратынских, как это сделал незабвенный патриот Гейченко, восстановив после войны пушкинское Михайловское. Впрочем, в последние годы земляки Боратынских так много сделали для возвращения нам памяти о великом поэте, что незаурядного человека и художника Владимира Георгиевича Шпильчина без оговорок можно назвать тамбовским Гейченко.

Память сердца... Она формируется знанием истории и пробуждается в нашем сознании при посещении заповедных мест, где не стерты имена когда-то дерзавших о нуждах мира людей, не разрушены стены и могилы и, кажется, витают дух и мелодии прошлых лет. Около 150 песен и романсов на стихи своих современников написал Александр Алябьев. Одержимы они были — эти таланты Золотого века. Заключенный под арест, он, Алябьев, и «Соловья» дельвиговского написал в камере, куда друзья умудрились поставить фортепиано. Да, пробуждается память сердца, когда и через двести лет звучит его знаменитый «Соловей», его и в переводе с английского Ивана Козлова «Вечерний звон», глубоко русский романс «Нищая» в исполнении Вадима Козина. Или прекрасное наше — Боратынского и Глинки — «Не искушай». Память сердца. Она не должна меркнуть у ныне живущих, и, пока теплится в нашей груди любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам, они будут жить с нами — наши талантливые земляки — и долго-долго радовать нас своими прекрасными творениями.


> В начало страницы <