"БАЛТИКА"

МЕЖДУНАРОДНЫЙ
ЖУРНАЛ РУССКИХ
ЛИТЕРАТОРОВ

№5 (1/2006)

ПРОЗА

 

САЙТ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ В ПРИБАЛТИКЕ
Союз писателей России – Эстонское отделение
Объединение русских литераторов Эстонии
Международная литературная премия им. Ф.М. Достоевского
Премия имени Игоря Северянина
Русская община Эстонии
СОВЕРШЕННО НЕСЕКРЕТНО
На главную страницу


SpyLOG
Дикарёв Герман Николаевич — прозаик, в третьем номере за 2005 год опубликован рассказ «Умереть в Италии». Живет в Таллине.

Герман Дикарёв (Эстония, Таллин)

Про еду
(Зело научная статья)

«Здравствуйте, товарищ еда!» — громко сказал я, поставив на стол тарелку с борщом.

Молчит, лишь подернулась легкой краской стыда, за меня, наверно, — знает, что сейчас съем, вот только выпью рюмку «Столичной». Чтобы разрядить обстановку, опять сказал: «Кто не работает, тот не ест». (За принятием пищи хорошо вести легкую беседу — проще усваивается.)

А это я вчера ходил в магазин, купил там мешок костей (да не настоящий, а пластмассовый, там этих костей — хорошо если килограмм), дома выбрал две косточки пожирней, залил водой и поставил кастрюлю на огонь. Посолил, стала образовываться пена, тщательно снял ее шумовкой (плоская лопаточка с дырочками) — я не люблю, когда щи или вот как тут борщ, грязные, сделал маленький огонь и пошел смотреть телевизор — все равно кости должны вариться очень долго, чтобы из них успела вывариться вся пропедевтика — тогда бульон будет иметь вкус, как будто его варили на чистой говядине. (А я уже и не помню, когда ел суп на мясе, мне даже стало теперь казаться, что варить суп с мясом это есть чистой воды нонсенс и профанация.) Например, когда в Грузии хотят сварить хаши, то кости в чане варят всю долгую кавказскую ночь, а уж в самое утро и заваривают свое хаши и тут же быстренько съедают, потому что это есть очень вкусное национальное блюдо, так что если вы спросите хаши после восьми утра, то вам покажут только большую фигу. А, например, в Бразилии быка на вертеле жарят целый день, и целый день на главной улице Рио-де-Жанейро стоит обалденный запах, мимо которого равнодушно пройти невозможно. Я не знал всего этого и спокойно пошел прошвырнуться, но этот чудный костно-мясной запах взял меня в плен и подвел к самому кострищу. А денег у меня не было, не то что пиастра, но даже и завалящего песо, но я все равно не выдержал и попросил отрезать мне кусочек. Я думал,что они, которые жарят, сейчас вызовут полицию, но оказалось, что все кости от этого быка раздают даром местным бомжам и нищим, и я получил завернутый в местный лопух огромный мосол, который тут же мне щедро залили острым соусом. В Бразилию нужно слетать хотя бы и только для того, чтобы полизать-погрызть эту превосходную косточку.

Но вернемся к нашим баранам. Аккуратно нарезал морковь, лук, картошку, свеклу, и все туда, в кастрюлю. Из холодильника достается главное — банка с украинским борщом. Банка дорогая, 18 крон, поэтому я не всю ее вываливаю в кастрюлю, а только треть, и чтобы борщ был не жидковат (на четыре дня варю), добавляю туда мелко порезанной кислой капусты и две ложки томатной пасты. И у меня получается такая превосходная еда, что не оттащить за уши — ну да, я же еще туда накидал всяких сосисок и сарделек, срок реализации которых уже истек, и поэтому их в магазине раздавали даром. (Адрес магазина могу сообщить по телефону, но не даром, не даром — 3 кроны.) И еще в этот борщ-щи-солянку надо положить хорошую ложку сметаны. Съесть тарелку такой еды — и два дня будешь сыт.

Я есть всего лишь обыкновенный нормальный земной человек. (Психиатры утверждают, что совершенно нормальных людей не бывает.) Так распорядился тот, что всю эту бодягу под названием человечество придумал, а потом и осуществил, поместив мое неповторимое «я» в маленькое хиленькое человеческое тельце с некоторыми признаками мужского начала, и я вот уже семьдесят лет беспроблемно влачу свое жалкое существование. (Дожить до семидесяти это все равно,что в телевизионной игре «О, счастливчик!» благополучно достичь второй несгораемой суммы.) Это тельце мое, несмотря на свои скромные размеры, требует постоянной заботы и присмотра, предъявляя различные претензии, главная из которых это постоянная потребность есть, пить и дышать.

Дышу я воздухом. Без воздуха мое тело может просуществовать всего лишь две минуты. Всего навсего! Но это не страшно, потому что воздуха на земле навалом, сколько хочешь, он есть всегда и везде. И он, воздух, совершенно бесплатный! То есть за то, что ты дышишь, платить не надо! Допустим, я из жадности буду дышать в два раза чаще. Пожалуйста, мне даже слова никто не скажет. (При чем тут жадность, если дефицита нет? Нет дефицита — нет и жадности.) Но этот короткий срок в две минуты как-то настораживает: что если найдется кто-то, кто придумает как проткнуть ионосферу, и весь воздух в мгновение ока с шипеньем улетучится, ну вот как из проколотой шины, и ровно через две минуты все шесть миллиардов будут лежать на спине и сучить ножками в предсмертной агонии — дешево и сердито. А то что же, бросили на маленькую Японию две атомные бомбы, и что же? А ничего, как была Япония, так она и осталась, даже еще больше расплодились, стали жить до ста лет, придумали себе императора, понаделали «Тойот» и теперь имеют наглость требовать от России какие-то острова. (Можно подумать, что у России земли немеряно, а еще и китайцы нависают — уух!)

Вода. Без воды можно прожить семь дней. Это тоже понятно: за семь дней можно добежать до ближайшей реки, успеть выкопать колодец, или пойдет дождь. Вода тоже совершенно бесплатно. То есть нам каждый месяц приносят счет за воду, но эти деньги мы платим не за саму воду, а за то, что нам ее доставляют на восьмой этаж и за то, что ее как-то очищают и обеззараживают. А если я захочу пользоваться водой именно бесплатно, то мне стоит только поселиться на берегу озера Байкал или какой глухой таежной реки, то воды этой будет залейся. В детстве мне пришлось немного пожить в Киргизии в большом селе украинцев-переселенцев. Послали тебя куда-то. Сорок пять в тени. Идешь посреди улицы, погружая ноги, загребая ногами толстенный слой белесой, раскаленной докрасна пыли, а мысль-дума одна: вот дойду до арыка... Арык — горная река (2 метра шириной), прибежавшая наконец до равнины. Еще издали слышу ее шум. Вступаю ногами в воду по щиколотку, именно по щиколотку, их, мои ноги, как бы и отрезают обоюдоострой бритвой или какой кавалерийской шашкой — настолько холодна вода. А уж чиста и хрустальна! Конечно, ведь каждую каплю этой воды сто тысяч раз ударяло о камни, пока она добежала до меня. Я делаю из ладошек ковшечек и пью эту хрустальную холодную воду. Совершенно бесплатно.

Еда. Без еды можно прожить месяц (это я округляю). Этот срок вызывает некоторые сомненья-недоуменья. Почему именно месяц-то? Чтобы поймать зайца, нужно три дня (если за первые три дня не поймал, когда силы еще есть, то потом и стараться уж не стоит); нового урожая надо ждать полгода — откуда же взялся месяц, уж не с потолка ли? Или Он (наш создатель) ориентировался на мамонта? Не знаю. Мне самому охотиться на мамонтов не приходилось, ничего определенного сказать не могу. Вполне возможно, что именно месяца и хватало, чтобы выследить мамонта, выкопать яму, загнать его в эту яму, забить камнями, разделать тушу, зажарить на костре и нажраться до отвала. Но все равно сомненья остаются.

Эти сомненья усилились и окрепли, когда я стал рассматривать картинки в атласе внутреннего устройства человека (не специально, нет, просто попался под руку). Меня поразило, что кишки в нашем брюхе уложены так плотно, как будто их туда втискивали насильно в уже имеющийся объем. И почему-то они располагаются горизонтально, а не висят вертикально, что было бы естественней и удобней, поскольку сила земного притяжения как раз именно и помогала бы прохождению всего того, что и проходит по кишкам. Но нет, кишки расположены горизонтально и имеют множество крутых изгибов и поворотов (а мы потом удивляемся,что вот у нас рак двенадцатиперстной кишки!), где так удобно застаиваться и потом гнить всему тому, что мы съели и переработали. Эти мои сомненья переросли в твердую уверенность, что кишки были втиснуты. Сначала их не было, а потом они понадобились и их втиснули. Их не было вначале вовсе! Как не было и самой системы пищеварения, и вообще такого понятия, как еда. То есть наш создатель создал человека без всякой потребности в еде. А зачем? Чтобы нормально существовать, человеку вполне хватало той энергии, что он получал из воздуха, воды и космического излучения. (Эти мои сумасшедшие предположения вполне законны, потому что сам человек, если вдруг задуматься, столь фантастичен и сложен, что можно делать и другие любые предположения!)
Сотворив это чудо, Создатель удовлетворенно откинулся на подушечки и потер руки — можем, если захотим! И действительно вначале все шло замечательно — человек полеживал на травке, а устав лежать, шел к ближайшему ручью попить хрустальной водички; попив, он снова валился на траву. Ну да, делать-то все равно было нечего. Единственной его заботой было удовлетворение женщин. Но тоже, сколько можно их удовлетворять — раз удовлетворил, два удовлетворил, а потом и надоест: удовлетворение женщин есть дело скучное и монотонное. И человек стал загнивать изнутри. От безделья и бесмысленности существования. Он прямо на глазах стал мельчать и иссушаться. Если сказать просто и по-русски, то он стал деградировать. Создатель воочию увидел, что он дал маху, допустил промашку, не все учел. Надо было срочно исправлять положение. Да, но что тут можно придумать? Ясно было только одно, что человека нужно было чем-то занять, дать ему в руки такое занятие, от которого он не смог бы отказаться или что вот, мол, подождет, не к спеху. Чтобы он был занят всегда и везде, чтобы он не мог думать ни о чем другом. Вот что тут можно придумать?.. А вот напустим-ка на него голод, то есть пусть он всегда хочет есть. «В мире есть царь, этот царь беспощаден, голод названье ему». А муки голода можно будет утихомирить только принятием пищи внутрь тела, ну вот как принимаются внутрь тела воздух и вода. Для воздуха есть легкие, для воды всякие мочевые пузыри, что-то, значит, надо придумать и для еды. А вот пусть будет желудок и кишки. Значит, пища кладется в рот, там она измельчается зубами (клыки такие) и по гортани попадает в желудок (по форме просто мешок, а по существу целая химическая лаборатория), где она подвергается воздействию всяких соков и кислот, чтобы все-таки разложиться и превратиться в мягкую кашицу-размазню неприятного цвета и запаха. Цвет-то еще ладно, а запах — не приведи господи. Это ему в наказанье, что не пожелал жить нормально, а стал деградироваать, то есть пошел противу воли Создателя. Значит, эта кашица протискивается через хитросплетение кишок и оказывается в самом низу живота и назойливо просится наружу. Значит, нужна еще одна дырочка. О господи, сколько же теперь у него дырочек! Захотел — штаны снял, присел, из него и выползло-вывалилось. Вонь при этом — хоть покойников выноси. А пусть всегда помнит, что есть всего лишь тварь поднебесная.

Да, а еды пусть будет не как воздуха или воды, сколько хочешь, а именно, что мало, иначе он опять деградировать начнет. В этом вся и суть изобретения, что еды должно быть мало и доставаться она должна с превеликим трудом, ну чтобы он все время рыскал в поисках ее. Или возделывал. Или убивал кого, братьев своих меньших. Тогда будет все время занят, всегда поджар и на стреме. До деградации ли тут? А срок ему отпустим в месяц. Если меньше, так перемрут быстро, а если больше, так опять загнивать будет. И главное, что теперь не будет задумываться о смысле жизни, потому что он, этот смысл, будет предельно ясен — как бы пожрать.

Изобилие есть нонсенс (случайная нелепость). Изобилие — только как мечта. Чтобы ее случайно не достичь, понаставим рогаток и препонов, все с трудом и потом. Возьмем для примера такую простенькую русскую еду, как макароны по-флотски. Нужна пшеница. Засеваем поле. Но сначала это поле нужно вспахать. Трактором. Трактор железный, значит сначала надо добыть руду и уголь, построить домну и мартен, выплавить сталь, построить в степи тракторный завод, и уж только тогда построить на этом заводе трактор. Чтобы трактор поехал, нужна солярка или бензин, значит опять начинай все сначала — добывай нефть, строй нефтеперегоннный завод, гони из нефти солярку. Солярку, наконец, залили в трактор, все готово, но сам трактор не поедет, нужен тракторист. Обучай тракториста, выписывай ему наряд, сажай в трактор, да не забудь посмотреть, не пьян ли он. Поехали! Поле вспахали и засеяли. Пшеница заколосилась и поспела. Теперь ее нужно сжать и обмолотить. Комбайном. Начинай все сначала: строй комбайновый завод, изготовляй комбайн, обучай комбайнера, да не забудь проследить, чтобы он был трезв. Наконец, пшеница — вот она! И начинай опять все сначала — нужна макаронная фабрика, чтобы изготовить макароны, но это все-таки уже полегче. Макароны есть, и они сварены, но нужен фарш. А, начинай все сначала: строй свинарник, выращивай свинью, забивай ее и вези на мясоперерабатывающий завод (опять строить надо). Если на все это посмотреть свежим взглядом, то можно прийти в ужас и решить, что за тарелку макарон надо платить чистым золотом, но человек так хитер и приноровист, что макароны по-флотски это есть еда для бедных, солдат и заключенных. В России по крайней мере так было почти весь двадцатый век. (Солдатам и заключенным фарша можно класть поменьше.) Но это есть самая простая и незатейливая еда, а ведь есть еще спагетти по-турински, какая-то лазанья, бараний бок с кашей (помните, у Гоголя его ел Сабакевич), утка по-пекински, ростбиф с кровью, суп из ласточкиных гнезд, капуста мульгикапсат и угорь по-петербургски. Как тут не прийти в восторг и не воскликнуть от души — ура, человек! Как ты все-таки умен, хитер и приспособлен!

И вот несмотря на все эти рогатки, препоны и колдобины, которые Он нам нарыл и наставил на нашем пути к нашей замечательной пище, кое-где порой кое-кто так сумеет извернуться, что вот нечаянно образовалось изобилие (не успели съесть). А это есть прямое нарушение конвенции. Сейчас санкции, чтобы привести в чувство. Санкций у Него много, тут тебе и цунами, и всемирный потоп, и налет саранчи, и извержение вулканов, и сход лавин, и землетрясения, и прилет болида. А еще есть и войны. Это ведь только нерадивые школяры думают, что Первая мировая война началась из-за того, что мальчишка Принцып кокнул эрц-герцога — или у нас эрц-герцогов мало! А будет мало, так бабы-королевы сейчас и нарожают. А по последним изысканиям сексоведческой лаборатории Принстонского университета, что в штате Техас, королевы в делах постельных так же охочи, что и обыкновенные кухарки. Да...а, выйдет в зал приемов при всех орденах и с голубой лентой через высокую грудь, ни за что не подумаешь — ни-ни, ни за какие деньги, даже и не знает, как это делается.... А просто Европа подзажирела (вспомните, какие восторженные письма писал Чехов из обыкновенной Вены), Россия на всех парах шла к процветанию и прогрессу (весь Запад ел русскую пшеницу и вологодское сливочное масло), надо было срочно принимать экстренные меры. Ну так нате вам и войну. Полегло несколько миллионов. Самый цвет, которому только и пахать, и сеять, и лазать по шахтам. Зато статус-кво был восстановлен — двадцать последующих лет Европа и Россия сидели впроголодь. Ну, как это и было с самого начала задумано.

А Вторая мировая война началась только после того, как товарищ Сталин сказал, что жить стало лучше, жить стало веселей. Сейчас Сталина не лягает только ленивый, говоря, что он был мракобес и все врал. Но ведь вот я же хорошо помню предвоенное время и хорошо помню, как мы однажды с мамой зашли в магазин, что возле аптеки, и на моих глазах продавец выдвинул ящик, и он оказался полон мятных пряников! И никаких тебе очередей или карточек, бери сколько хочешь. Или как в другой раз я заигрался на подоконнике оловянными солдатиками, переставляя их так и сяк, а бабушка подошла сзади и положила передо мной кисточку винограда. Ах, что это был за виноград! Все три ягодки — крупные, гладкие, с приятной рыжеватинкой на зеленом, ну что твои поросята. Наверно, уж бабушка отщипнула для меня самые ядреные. Это значит, что где-то там в далеком неведомом Крыму созрел невиданный урожай винограда, его просто некуда было девать, и вот все эти райпотребсоюзы стали централизованно перекачивать его в среднюю Россию, один вагончик завернули и в наш городишко, бабушка и купила. А пшено! Чуть ли не каждый месяц Нинушка, которая единственная из нас троих (мама уж умерла) имела силы и сноровку, бегала в магазин и отмечалася там в очереди. Три дня бегает, а номер, поставленный у нее на локте чернильным карандашом, делается все меньше и меньше, и на четвертый день мы все втроем торжественно являемся к прилавку и каждый из нас получает по одному килограмму янтарного пшена в одни руки. А бабушка такую кашу варила из этого пшена!.. Отсюда и война. Только с нашей стороны полегло двадцать семь миллионов. (Эстонцы, которые всегда все знают и которых не обмануть, говорят, что больше сорока. Эти русские, они ведь ничего как следует делать не умеют, ну и воевали так же. Победили, конечно, но что это за победа, если сорок миллионов). А еще шесть миллионов евреев. Да с немецкой стороны миллионов двадцать. Которым как раз только пахать да сеять. Это вам не цунами какое-то.

С войной нашу хорошую жизнь как ножом отрезало. Только триста граммов хлеба. Да еще судьба взъелась за что-то на бабушку, оставив ее буквально без средств к существованию: мама моя умерла, дядя Костя женился, Нинушка получила от завода место в общежитии и переселилась туда, а пенсии у бабушки нет (какая пенсия, если бабушка ни одного дня не работала), все деньги, что к нам приходили, это за мое опекунство, но это ведь крохи. Одно спасенье, что меня взяли в садик, я ходил туда со своим хлебом и в обед ел пшенную кашу-размазню. Деньги хоть и крохи, но иногда и супик сварит или картошечки пожарит. А на мой день рождения купила на базаре помидорину. Я пришел из садика, картошечки поклевал, а она и достает из-за спины красную помидорину. Мне бы возрадоваться и возликовать, чтобы ее порадовать, но я остался равнодушен — мне бы хлебца, а помидор холодный и мокрый. Я про витамины тогда и не знал ничего.

Зиму пережили кое-как, а весной из осажденного Ленинграда привезли Настю, младшую бабушкину дочь. Она оклемалась немного и устроилась в деревне заведующей молочно-товарной фермы (МТФ) — каждый русский знает, что в деревне сытнее. Настя, конечно, и не знала, с какой стороны подходить к той корове, но этого ей и не нужно было, с нее требовалось только писать отчеты, ну, а она бухгалтер, и ее отчеты были просто как картинки. Жить бы да радоваться. Но... Но в том колхозе был председатель, мужчина сорока-пятидесяти лет. Местные доярки и золотошвейки ему уже поднадоели, а тут столичная дама из самого Ленинграда, симпатичная на личико и округлая в остальных частях женского естества. Ну он и положил глаз. Но Настя ни в какую — в деревне ведь не только сказать, а подумать нельзя, чтобы сейчас все и узнали. Теперешние звездочеты и оракулы любят колхоз сравнивать с крепостничеством. Конечно, общее проглядывает, но была и разница: при крепостном праве Насте ни за что бы не отвертеться, и председатель попользовался бы по полной программе, но в наше время в сельсовете на стенке висел черный ящичек: сними Настя трубку и позвони в райком, тому же председателю мало бы не показалось. И приходилось ему такое непокорство терпеть и скрипеть зубами, когда он видел, как эта столичная штучка виляет роскошным задом. (Я этого председателя где-то и понимаю.) Но поделать он ничего не мог, пришлось ему по своим каналам известить всех нижестоящих, чтобы заведующей товарно-молочной фермы ничего со складов и амбаров не выписывалось и не выдавалось. И опять мы оказались при все тех же трехстах граммов хлеба. (Я из школы заходил в магазин.) Жили мы в избе у одинокой хозяйки, у которой были и корова, и куры, и гуси, и овцы, но за всю зиму она не налила нам и кружки молока — дело, может быть, и не столько в жадности, сколько она боялась, что председатель узнает. А уж на своей ферме Настя и соломинки поднять боялась — председатель только и ждал этого, чтобы сейчас оформить хищение колхозного имущества. И десять лет без права переписки. Спас нас кисель.

Каждое утро затемно хозяйка вставала, чтобы топить печь. Русская печь в крестьянской избе — это агрегат, домна. Когда я в семь часов переступал порог, чтобы идти в школу, топка печи была в самом разгаре. К пяти часам вечера в избе становилось... нет, не холодно, прохладно. Хозяйка затапливала буржуйку. Вот вам, глухая деревня, но в каждой избе была самая настоящая буржуйка. Дрова не помещались в буржуйке и торчали наружу. Сначала. Потом огонь делал свое дело, и мы, Настя, бабушка и я, сгруппировавшиеся около печечки на перевернутой табуретке, проталкивали их внутрь. Это был знак Насте. Она шла в сени и возвращалась оттуда с кулем-мешочком из марли, в котором еще вчера Настя заквасила овсяную муку. Теперь она отжимала этот мокрый мешочек в алюминевую кастрюлю без ручек (отвалились, теперь там дырочки), кастрюля оказывалась заполненной как раз по эти дырочки белесо-сероватой жидкостью, а из пустого мешочка там и сям торчали иголочки овсяных отрубей. Кастрюля заходит в отверстие буржуйки только-только, и то не вся, а лишь наполовину — там еще несгоревшие дрова и уголья. Мы ее бережно пристраиваем. Наступает апофеоз нашей дневной жизни. Сидим, греемся и внимательно смотрим в спокойную ровную поверхность жидкости. Все в напряженно-радостном ожидании. Вот-вот, сейчас-сейчас. И точно, вдруг на ровной поверхности у того края, что к огню, появляется крошечная пенка более круто серого цвета — процесс пошел! Деревянной ложкой мы эту пенку подгребаем к нашему берегу, и на ее месте мгновенно появляется точно такая же пенка, но уже побольше. А потом только уж успевай отгребать. Пенок десять поотгребли, как вдруг в мгновение ока весь тот край оказывается в одной большой пенке, а в другое мгновение и вся кастрюля, даже и наш, холодный край, оказывается заполненной одной большой пенкой — кисель готов! Вытаскиваем кастрюлю, пристраиваем ее на табуретке и, сидя на корточках, хлебаем варево деревянными ложками. Какое это ни с чем не сравнимое удовольствие! Если кто не едал, то тому и не объяснишь, как это вкусно... Так я и жил всю оставшуюся жизнь с затаенным подсознанием, что если и придется куда отступать на самый край, то в запасе и есть у нас этот НЗ, этот спасительный якорь — овсяный кисель. Как, значит, ни была бедна деревня, но все-таки мучки на кисель можно было разжиться — не помню, чтобы пропустили хоть один день.

Так я и прожил всю жизнь с мифом в голове, что котлетки и тортики — это, конечно, хорошо, но венец-то, апофеоз кулинарный — вот он, господин овсяный кисель. Но однажды все-таки не выдержал и сварил. Муки, конечно, не было, но я приспособил геркулес, специально пачку купил — так-то не едим. Тоже заквасил на сутки, тоже отжал через марлю, и у меня оказалась в хорошей алюминевой кастрюле с ручками жидкость, очень похожая на ту, легендарную. Я поставил кастрюлю на газовую плиту, и через каких-нибудь десять минут в кастрюле оказался загустевший кисель, тоже очень похожий на тот. Дома никого не было, помешать мне или поднять на смех никто не мог. Деревянной ложки не было, пришлось есть серебряной (две чайные ложечки серебряные). Разочарование, постигшее меня, было тотальным. Варево мое было не просто невкусным, а его просто нельзя было есть, так оно было невкусно. А на вид и по консистенции оно, варево, очень походило на тот самый деревенский военный кисель, который и спас нам жизнь. И тут я вспомнил, что в обеденный перерыв ходил в нашу заводскую столовку и взял там на первое полсупа, на второе гуляш с гречневой кашей и запил все это стаканом компота с белой булочкой. Вот так-то, господа присяжные заседатели.

После войны лет тридцать жили хорошо. Когда нам приходила пора побаловать себя куриной лапшичкой, то мы обычно засовывали в кастрюлю целую курицу, а не как я сейчас: то крылышко, а то часть ноги... Откроешь крышку, а на тебя две ноги, как спаренный зенитный пулемет. Саму курицу ели невнимательно: кожа, кости и перья шли в отвалы — курица ведь приедается очень. Поллитра молока стоили одиннадцать копеек, а бутылка, в которую были налиты эти поллитра — пятнадцать. Картошка стоила восемь копеек, правда, половину ее приходилось выбрасывать. Сейчас картошка стоит шесть крон, но штучка к штучке, чтобы выбрасывать — не может быть и речи, если попадется с гнильцой, то я не поленюсь вернуться и размазать эту картошину по ее наглой морде. На этом и погорели, на ценах. Перестройку напустил. Цунами с извержениями показалось мало, перестройку придумал. Ельцын; приличный человек Афанасьев; говорун из Ленинграда; греко-римский католик Гавриил; лектор по марксизму с личиком кота; ну и этот, который на фортепьянах — он-то все в Парижах ошивался, ну ему и было особенно обидно, что русский человек жил ничего. Поголодали, поразбежались, поубавилось несколько миллионов — все как полагается, все как при цунами. Зато исполнилась хрустальная мечта моего детства — пожить в маленькой северной спокойной богатенькой стране при море. Живу теперь в буржуазной маленькой спокойной страненке по имени Эстония. Хорошо живу. Утром пью чай, разумеется сладкий, с белой булочкой. Мог бы намазать и маслом, но мне не рекомендуется медициной. В обед варю кислые щи, на мясе, конечно, то есть не на самом мясе, а на его костях, но это все равно, потом котлетка с рисцом, ну и так далее. А сам жду санкций уже относительно лично меня. И что же меня ожидает? Могила, наверно.

Сейчас все разъясняют, почему развалился Советский Союз. Я тоже хочу внести свою лепту. Советский Союз был обречен, как только он принял в себя в сороковом году Эстонию, потому как Эстония по своему определению не может находиться ни в каком союзе или сообществе. Вот теперь приняли ее в Евросоюз, и что же? Прямо у нас на глазах этот Евросоюз зашатался, закачался и вот-вот откинет копыта.

Из всего сказанного вывод только один: либо мы бедствуем, живем впроголодь, либо на нас обрушиваются санкции. Или — или, другого ничего нет. Тупик в развитии человечества. Тупик — это застой, загнивание, деградация и как результат впадение в маразм. Отдельные элементы маразма уже можно наблюдать невооруженным глазом. Слушаю по радио, как высокопоставленные чиновники обсуждают сложный вопрос — надо ли закупать танковые «стингеры». Я не понял, а что, сами танки уже куплены? Вот вам и маразм чистой воды. Маразм — это то, что я не понял или что закуплены танки? Знаете, как Эстонии нужны танки.

Тупик — это когда нет выхода. Но меня осеняет, на меня вдруг спускается нирвана и благодать, внутри меня происходит вспышка ясновидения и благоразумия, я прозреваю и делаю великое открытие. Это открытие так велико, что по сравнению с ним яблоки Ньютона и обезьяны Дарвина просто детский лепет. Спасение для человечества найдено. Да, нам просто нужно вернуть статус-кво, то есть отказаться от пищи. Ну раз первоначально человек и был задуман без всякой пищи. Мы не можем ждать милости от Природы (от Его), взять их у нее — наша задача. Постепенно, исподволь, но неуклонно надо идти в этом направлении, и не пройдет и двадцати миллионов лет (мгновение по сравнению с вечностью), как человечество освободится от этой скверны — содержать внутри себя грязную и вонючую мини-фабрику по переработке продуктов питания в отходы. Человек опять станет легким, свободным, чистым душой и телом.

Представляете, отпадет нужда строить общественные уборные, потому что пописать можно за любым деревом. Никто не будет знать, что такое рак двенадцатиперстной кишки (кишки не будет) или язвы желудка (желудка не будет). Сидя в театре, не надо будет опасаться, что вы сейчас пукните — анальное отверстие зарастет за ненужностью. «Голубых» не станет, СПИДа тоже не будет. Пахать не надо, строить тракторные заводы не надо. Не жизнь, а малина. Это переворот в школьной ботанике, анатомии и географии. То есть переоценить значение моего открытия просто невозможно. Сталинские и ленинские премии благополучно похерены, придется удовлетвориться нобелевкой. Теперь главной моей заботой станет увертывание от поползновений всяческих академиков, аспирантов и абитуриентов набиться ко мне в соавторы. Все наши академики спят и видят, как бы примазаться к чужой славе. Я почему сильно уважаю изобретателя автомата Калашникова? Нет, не за то, что он изобрел автомат (русского хлебом не корми, дай только что-нибудь изобрести), а за то, что он, будучи всего лишь старшим сержантом, сумел увернуться от всех этих полковников и генералов, предлагавших ему свое покровительство и соавторство.

Реальный путь к достижению — поменьше жрать. А то все жрут и жрут. Особенно женщины. Смотришь, идет поперек себя толще. Так и подмывает подойти и сказать на ухо: «Мадам, ешьте поменьше». Но ведь крику не оберешься, а то и в участок сдаст.

Плутократы и олигархи — те тоже будут против. Им и так обидно, что они против меня не могут съесть две колбасы сразу. Недавно все же поставил робкий практический опыт. Сельдь-иваси люблю. Но дорога, баночка 16 крон. Иногда все же покупаю. А тут захотел, пошел в магазин, но сразу брать не стал, а долго ходил мимо баночки и пристально вглядывался. И помогло — расхотелось. Если бы так каждый из человеков взял себе за правило воздерживаться, то смотришь, через двадцать миллионов лет и стали бы мы все легкими, чистыми и по настоящему свободными. Свершится голубая мечта человечества.

Вот еще. Никак не могу дочитать великий роман «Анна Каренина». Как дойду до слов, что Анна после бала не осталась на ужин, опускаются руки. Где это видано, чтобы простая русская женщина отказалась от ужина на халяву? А уж такой правдолюбец, такой правдолюбец.


> В начало страницы <