"БАЛТИКА"

МЕЖДУНАРОДНЫЙ
ЖУРНАЛ РУССКИХ
ЛИТЕРАТОРОВ

№5 (1/2006)

НОВАЯ КНИГА

 

САЙТ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ В ПРИБАЛТИКЕ
Союз писателей России – Эстонское отделение
Объединение русских литераторов Эстонии
Международная литературная премия им. Ф.М. Достоевского
Премия имени Игоря Северянина
Русская община Эстонии
СОВЕРШЕННО НЕСЕКРЕТНО
На главную страницу


SpyLOG

Трилогия Анатолия Буйлова

Тревога. 2001 (без указания места издания). 347 стр.
Русь распятая. Рига, 2002. 414 стр.
Неутихающая боль. Рига, 2004. 386 стр.

Каждая книга представляет собой триптих:

Первый триптих: Отеческая изба.
На обочине.
Безвременщина.
Второй триптих: Восхождение на Голгофу.
На круги своя.
Год жизни.
Третий триптих: В переплетении эпох.
Таинство судьбы.
Обновленье.

А каждая составная триптиха по объему и содержательной емкости соответствует книге в привычном для нас понимании. Так что следовало бы говорить о цикле, состоящем из девяти книг.

О чем нам могут сказать названия книг? О развитии лирического сюжета в пространстве и во времени. В пространстве: от «отеческой избы» окольными путями («на обочине», «переплетенья») через Голгофу — «на круги своя», т.е. снова к «отечественной избе». Своего рода — одиссея.

Во времени: от «безвременщины» к осознанию всей конкретики перипетий исторической и частной жизни («Год жизни», откладывающейся таинственным образом по воле Господа в «эпоху»).

И, конечно же, о вечном обновлении.

Пространственно-временные отношения составляют внутреннюю драматическую интригу всех книг, развивающуюся в непрестанных повторах, кружении, маленьких (и побольше) шажках то вперед, то назад, топтании на месте и пр. Это во многом определяет тревожный ритм того мира, который конструирует Анатолий Буйлов из впечатлений нашего пошлого бытия (при всей его кажущейся революционности).

А.Буйлов — поэт абстракций. Поэтому образ пространства у него скорее умозрительный, чем чувственный. За каждым образом — метафора. «Тропка», «дорога», «путь», «сходни», «даль» и пр. — это скорее условное обозначение того, что называется «жизнь». «Омут» так и определяется — «житейский». Естественно, что и «лес» также следует видеть в контексте общественных отношений. Одним словом, жизнь прожить — не поле перейти. И тут не удивительно, что образ шахматной доски совершенно естественно вписывается в образ мироздания, складывающийся из линий и плоскостей с их специфическим семантическим наполнением. Специфика же в том, что внимание обычно сосредоточено на изломе, на разрыве, на границе ведомого и неведомого, явного и тайного, прошлого и будущего (у Буйлова обычно — «грядущего»). Одним словом, «сегодня» — главная несущая опора всех книг поэта.

Пейзаж — не самое существенное и не самое сильное в художественном мире Буйлова. Да и редок он. Но если уж возникает потребность в «картине», то можно не сомневаться, что она будет обрамлена соответствующим образом: «Мне кажется, что до конца / Не верю вновь пока себе. / Похожим стал я на птенца / В непредсказуемой судьбе. / Вместилась смело в дождь косой / Разорванная синь куста. / Смелей за светлой полосой / Пугающая чернота» (1,  131); «На снежном склоне, как сороки, / Клочки чернеющей земли... / И понимаю вдруг, что сроки, / Намеченные мной, прошли» (1, 141).

Монашеский созерцательный покой в поэзии Буйлова практически отсутствует. Ощущение среды, в которой разворачивается драматическая интрига практически всех книг, активно формирует так называемая погода. И здесь избирательность поэта очевидна: он живет в атмосфере (в буквальном значении этого слова) шторма, дождя, ветра, сквозняка и т.п. И едва ли это благоприятствует как физическому, так и психическому здоровью. Да и едва ли это доставляет какое-то особое изощренное удовольствие лирическому герою («Но никогда плохой погоды / Мной не желалось для земли» — 2, 24).

Но нельзя не отметить, что именно в этих условиях формируется устойчивая установка к сопротивлению, направленному против «Бессмертных недругов моих» (1, 135), которые временами обретают черты то ли «бесов», то ли еще какой нечисти: «И вот бесовская улыбка / Вновь появилась вдалеке» (1, 123); «Мне словно ничего не надо — / Так шутит дьявол надо мной. / За лесом шторма канонада, / И пахнет раннею весной» (1, 124); «Проказы слышу снова беса» (2, 27) и пр.

Но при всем при этом — покой остается естественной нормой существования, покупаемой ценой лишений и самоограничения («покой в рассрочку / У нестихающей тоски» — 2, 25; «Покоя не хватает мне» — 2, 26).

Внутренний конфликт поэзии Буйлова почти исключительно временной. Прошлое встречается с будущим (грядущим!) в сегодняшнем дне и ведет непрестанную, мягко выражаясь, полемику. Все это и составляет то, что называется жизнью (самое частотное в словаре поэта слово). Жизнь во всем своем естестве может осознаваться и чувствоваться лишь в том миге, который соединяет года прожитые и еще непрожитые. Этот миг, как щель, где разыгрывают свое действо бесы («От выходок капризных Беса / Сегодня мне спасенья нет» (1, 84).

По большому счету, единственным условием душевной стабильности во временном разломе — шаткий мостик между старым и новым: «И запасаюсь старой верой / На жизнь грядущую теперь» (1, 87). Конечно, хотелось бы, чтобы мостик не был столь шатким, чтобы время было подвластным: «Опять, наездником заправским / Беру лишь время под уздцы» (1, 88). Точно как в Питере на Аничковом мосту! Но — «путь житейский сложный», «тропа» — ложная, «беда» — старая, «года» — непрожитые... И «...прошлого объединенье с сегодняшним в судьбе трудней» (1, 89).

По большому счету, каждая строка поэта — из его дневника, который отмечает характер вихревых потоков времени, обтекающих наше существование. Картина становится сложнее, если принять во внимание, что вихревые потоки порою грозно дают о себе знать и внутри этого существования.

Стихи Буйлова могут быть записаны на страницах перекидного календаря. Чтобы экономичнее распорядиться площадью календарной страницы, даже интервалы между привычными катренами убираются. Хотя их присутствие все время ощущается. Но некоторым волевым импульсом катрены спрессованы. Даже швов временами не видно, как, скажем, швов цементного раствора в кирпичной кладке. Лучше так: камень на камень. И каждый камень огранен и по возможности отшлифован.

Но едва ли не сложнее ситуация, когда вихри обтекающего нас времени носят «опавшие листья». Метафора В.В.Розанова в Латвии в последнее время приобрела совсем не метафорический характер: чистка русскоязычных фондов в библиотеках носит массовый и угрожающий характер. Правда, в научных библиотеках последний экземпляр вроде бы оставляют. И книги вроде бы публично не жгут. Но толком никто не знает, куда они пропадают...

Сродни временному разрыву разрыв пространств, который фиксируется предлогом «у»: «Собака, словно бес из мрака, / Чужая тронула мою, / И завязалась сразу драка / У бездны черной на краю» (1, 75).

И эта бездна, как пушкинский парафраз из «Пира во время чумы», будет повторяться из стихотворения в стихотворение: «Холодный свет опять бумажно / Шуршит у бездны на краю» (1, 90); «И, как у света на краю, / Вмещает новая надежда / Тревогу старую мою» (1, 92); «У тьмы колючей на краю» (1, 93); «Сейчас у бездны на краю» (1, 184) и пр.

Но не только с «бессмертными недругами» приходится вести борьбу поэту. И, заметим, без видимого успеха. Не менее трагичен нескончаемый поединок с судьбой (как неожиданно в этой форме слова прорастает архаика: и суд, и бой). А еще — суд Божий. То есть — Его воля. Его — Слово. Как у Пушкина: «Веленью Божию, о Муза, будь послушна...». Предопределение...

В слове Судьба хорошо бы еще услышать и железную поступь Истории, которая складывается из «веленья Божьего» и настырного своеволия человеческого. В этом смысле История начинается с ветхозаветного договора Израиля с Богом. Бог говорит — надо! А человек — хочу! Вот и складывается земная дорога человека и человечества.

Откроем вторую книгу А.Буйлова «Русь распятая»: «Не обращает на детали / Судьбы внимания страна» — 2, 5; «Осколком взорванной судьбы» — 2, 6; «И во взаимоотношенье / С судьбой мечта моя вошла» — 2,7; «Судьбы дорога непростая» — 2, 8; «Невиданное притяженье / Судьбы пророчит мне вода» — 2, 10; «Трагичнее сверяю части / Разорванной уже судьбы» — 2, 12.

И это на пространстве первых десяти страниц!

Многолика у Буйлова судьба, как и подобает ей быть. И пестрым видится характер интриги, в которую вовлечены поэт и эта судьба. Чья возьмет? И едва ли кого-нибудь здесь можно укорить за несоглашательский тон в такой разборке.

Мятеж в душе — как это далеко от христианских добродетелей! Но книги Буйлова и не стараются быть приторно добродетельными. В них мятежные настроения временами настолько сгущаются, что становится не по себе. Вот, например, вторая часть второй книги «Русь распятая», которая называется, в свою очередь «Круги своя»: «И видится еще мятежней / Сломавшийся в окошке свет» (2, 133); «Мне кажется, опять к безверью / Мятежно приближаюсь я» (2, 134); «Хотя заполнена отвагой / Еще мятежная душа» (2, 135); «Душою после пораженья / Готовлюсь спешно к мятежу» (2., 136).

Заметим, мятеж в той или иной форме на каждой странице! Но именно готовность к мятежу, к сопротивлению порождает то состояние, которое замечательно выражено уже на следующей странице, где мятеж, казалось бы, умиротворяется: «Смотрю опасливо, но прямо / Туда, где стая воронья...» (2, 137).

Чтобы не подумал кто из бдительных, что стихи Буйлова — призыв к насильственному свержению неправедной власти, спешу подчеркнуть, что душевный мятеж поэта, порожденный сознанием тотального предательства высоких гуманистических идеалов (по его словам — «мечты») из-за лишней миски чечевичной похлебки, исключительно внутреннего свойства. Как там в памятных с детских лет лермонтовских стихах — «И он, мятежный, просит бури», вслед за чем приходит состояние свободы и открытого простора. И уже в этой свободе — смирение и душевный покой.

Можно было бы вспомнить и Достоевского с его словами в речи на пушкинских торжествах — «Смирись, гордый человек!» Призыв к смирению? Так. Но призыв, обращенный к человеку, позволившему себе быть гордым. Итак, наличие гордости как первое условие смирения. Так все-таки будет лучше.

Почему веришь Буйлову, когда он пишет, условно говоря, о храме в душе? Потому что он не боится признаться и в своем «неверии», если оно действительно искушает. Не боится сказать: «Тропою дьявольской пойду», потому что тот, кто не стоял на этой тропе, никогда не сможет победить дьявола.

А победить сможет только тот, за кем правда, та правда, которая не менее густо представлена в стихах поэта: «И правду сбывшейся судьбы / В душе священно берегу» (1, 151); «Воскресшей правды откровенья» (1, 152); «О правде сказочного дня» (1, 154); «Беспечна правда куража» (1, 157); «И правдой жертвенной сомненье» (1, 164); «Тяжелой правдою следы» (165) и пр.

И, наконец, снова, как откровение, в житейской путанице правды, которая, как видим, может быть и «тяжелой», и «беспечной»: «Души мятежной вдохновенье, / Как правда светлая Творца» (1, 165).

Что ж, с этим можно и согласиться: правда — в мятежном созидании, правда — в творческом вдохновении. Но и та правда, читаем дальше, которая «Похожа на печаль вождя». При условии, что этим «вождем» — сама русская литература, водительствуемая в свою очередь самим Пушкиным. А Пушкина в стихах Буйлова много.

Может показаться, что в стихах Буйлова много об исторической несправедливости. Если это и так, то едва ли это столь жесткое обличенье справедливо в свою очередь. Пора раз и навсегда условиться: история всегда права. Все остальное — просто человеческая комедия, иначе — глупость, которая, конечно же, от лукавого.

Есть у М.Пришвина мудрый роман-сказка «Осударева дорога». О строительстве Беломорканала, которым давно уже нас пугают. Как говорится — Сталин дал приказ. И тысячи разнонаправленных воль сложились в одну. И рухнул гранит. И протянулась цепочка шлюзов.

А ведь маршрут был проложен еще Петром Великим, который приказал рубить просеку, по которой покатились военные суда от моря Белого до моря Балтийского. Пока еще посуху.

Но ведь еще раньше этот путь проложил ледник, неуклонно двигавшийся с севера на юг. Как сейчас с неумолимой жестокостью двигаются с юга на север пески.

Так выстраивается миф. Как пирамида. Но миф не сама пирамида, а то, что сокрыто ею. Миф выстраивается в обратной перспективе, ее вершина повернута зеркально в бессознательное психическое, представляя собой тень нашего исторического опыта. И как тень, этот опыт — неправда, раздражающая и дразнящая в минуты роковые, в минуты смены вех. И вместе с тем эта «неправда» жизненно необходима, как шест для канатоходца.

Вот в первых строках книги «Тревога» — о «новой правде», которой больна Россия. Так ведь «новая» правда — та же неправда. Двух правд одновременно не бывает перед Богом. Это только в земных делах сколько «человеков» — столько и правд. Но и здесь носитель архаической правды перед напором исторических обстоятельств неизбежно должен уйти. В этом суть трагедийного конфликта, как учили нас в школе.

«Безвольем роковым степная / Качнулась даль...». Ах, как это знакомо! Только с точностью наоборот: «Домчимся, озарим кострами...». Что ж, и с этим приходится мириться: время разбрасывать камни, и время собирать их. Время пассионарного напора и время богатырского оцепенения.

Беда российской государственности — в решительном пренебрежении интересами подданных ли, граждан ли, «колесиков и винтиков» ли. Одним словом, интересами личности. Словно любовь к Отечеству, Родине и не предполагает взаимности. Родина скорее окружала заботой иноземцев. То ли спецов немцев и голландцев, то ли спецов англичан и американцев. Правда, и здесь любовь распространялась до определенных пределов.

Чем объяснить это? Многоплеменностью государства. Едва ли стоит рассчитывать, что потомок некогда завоеванных татар, князей, которым были сохранены титулы, добившийся руководящих высот, будет милостив к черни. Восточный деспотизм вырос не на пустом месте. И поляки у государственного руля не случайно оказывались уж слишком ревностными законниками. А когда государство следовало поставить на колени, то тут и всплывали в памяти давние исторические обиды. Наемник может воевать со всей выкладкой своей профессиональной отваги, однако при соблюдении своего интереса. И особенно хорош наемник иноплеменный, который во внутренних конфликтах сможет держаться индифферентно и отстраненно.

Что же тут особенно удивляться, если при изменившейся исторической ситуации (и капля камень точит) в лице иноплеменных наемников мы можем найти бескомпромиссных противников.

В истории побеждает лишь то, что в согласии с законами природы и Божьим провидением. Но этого, по-видимому, еще мало. Еще надо хотеть. Очень хотеть! Но и на это, наверное, не наша воля.

Проиграть, потерпеть поражение — это еще далеко не все. Окончательно, бесповоротно чувство поражения приходит тогда, когда сломлена воля «хотеть». Просто хотеть и верить. Пусть даже без видимой перспективы.

Не бунтовать, не кипятиться святым возмущением, попусту не расходовать пар, а собирать терпеливо свое «хочу!» в фокус, чтобы в нужный час сказать свое заветное слово.

Каждое стихотворение Буйлова — со своим фокусом. Подчеркну — оптическим фокусом, чтобы метафора не была излишне двусмысленной.

Есть нечто садомазохистское в книгах Буйлова. Чего стоит только «Неутихающая боль»! Трудно понять, чего, пусть даже неосознанно, ищет автор этой «неутихающей боли». Ежели сострадания, чтобы русских в Латвии, как детей ушибленных, пожалели, то можно и еще добавить: «ножка болит!», «сердце...», «душа...». Но едва ли мы этим сострадания дождемся. Латвия сама озабочена поиском сострадателей. И норовит во всех ее бедах обвинить как раз русских. Раньше, как известно, такими виноватыми были немцы. Но траурные дни, как праздники, во время которых в обязательном порядке следует вывешивать флаги с черной ленточкой, относятся сейчас только к истории так называемой «оккупации».

Но любят все-таки здоровых, сильных и удачливых. И следовало бы поэзии поддерживать этот здоровый дух... В этом смысле мне все-таки ближе стойкий оловянный солдатик Андерсена, «преданный» как своему делу, так и своему долгу. Солдат, преданный теми, кому он служил, по природе своей фигура, конечно же, трагическая и имеющая интерес не столько исторический, сколько художественный.

Не раз уже замечено, как в иных случаях великий и могучий русский язык забавляется в критических ситуациях. И Станислав Куняев, написавший предисловие к первой книге трилогии А.Буйлова, это тоже заметил, пытаясь вскрыть смысл стихов «И за свободу в одиночку / Борюсь, как преданный солдат»: «Солдат, до сих пор преданный присяге, долгу, Отечеству? Или преданный Отечеством и новой властью? Пусть каждый из читателей прочитает эту мысль по-своему».

Не буду грешить: собственно поэтические достоинства стихов Буйлова при добросовестном редакторском рукоприкладстве могли бы и приумножиться. Многословие сердца не прожигает. Но ведь это беда не только Буйлова как литератора, это беда практически всей русской диаспоры в ближнем зарубежье. Издательств, кропотливо работающих с русской книгой, нет. Да хороших редакторов и в России сейчас нехватка. Так что вздохнем сокрушенно и не будем... Тем более, что есть основания поговорить о другом.

Помимо собственно поэтического значения, книги Буйлова обладают значением общественным. В лучших традициях русской классики, которая не ограничивалась воспеванием красот природы и женских прелестей. Общественный конфликт, который воспроизводит в стихах поэт, конфликт реальный, исторический: русские за пределами своего Отечества, русские, которые в одночасье, при пьяном сговоре, оказались «иностранцами». Для морского офицера времен Советского Союза, сохранившего архаические понятия о чести, присущие офицерству Российской империи, это, без всяких оговорок, болезненно. Но он, если не ошибаюсь, гражданин Российской федерации с правом жительства в демократической республике Латвии, за что ее властям и гражданам он должен быть обязан. Но в той же Латвии — более полумиллиона так называемых «неграждан», которые вообще толком не знают, кому они должны быть обязаны своим существованием. А это уже болезненно вдвойне.

В третьей книге «Неутихающая боль» речь как раз об этом. Сегодняшней России Буйлов пытается противопоставить Русь. Сегодняшняя Россия чужда не только по причине естественной границы между двумя государствами, которые в последнее время не очень-то симпатизируют друг другу. Она оказывается более далекой, чем архаическая Русь времен патриархата или же Империи. Впрочем, идеологию Буйлова совершенно естественно можно было бы определить имперской. И без всяких негативных коннотаций, присущих национально озабоченным публицистам независимо от их ориентации и партийной принадлежности. Империи, не будем забывать, по меньшей мере дали миру языки межнационального общения, среди которых не последнее место занимает и язык русский. Наряду с английским, испанским. Да что говорить — наряду с латинским, языком Великой Римской империи, разделившейся в свою очередь на Западную и Восточную, а потом и совсем исчезнувшей. Империи-то исчезают, да языки остаются!

Итак, в заключительной книге Буйлова: «Как феникс возродится Русь. / Но мне тревожно почему-то, / Зарю встречаю у окна. / Всеобщая в России смута, / И новизною Русь больна / <...> С рождения, всегда Россия / Непредсказуемой была» (3, 4); «... другою стала Русь» (3,  5); «Россия мудрая жива» (3, 6) и т.п.

И здесь же о наших новых отношениях с этой Россией: «Не спасает ностальгия / <...> Жить вдали мне от России / Тяжело» (3, 7); «И с ее потерей не смирюсь, / Находясь в пожизненном аду» (3, 8).

В стихах Буйлова о России есть практически все: и гордость ее давним и недавним историческим прошлым, и греховная гордыня при сознании ее исключительности, и боль при виде ее всеобщего развала и нищеты, и надежда на возвращение ее к исходным началам. В конце концов, как при тяжелой и продолжительной болезни: вера в исцеление сменяется отчаянием: «И не остановить развала / Страны уже полуживой» (3, 12); «И новый входит друг Распутин / В разлом отчаянной эпохи» (3, 13); «И обнищавшая страна» (3, 15)... Есть ли смысл продолжать? Это на первых 15 страницах текста крупным кеглем! О чем же тогда вся книга? Да практически о том же...

Чего хотим? Да и стоит ли писать об этом так много? Не расплескиваем ли мы все в этих словах свое хотение, которое следовало бы таить и приумножать, ни в чем не поступаясь своей мечтой.

Но у каждого своя жизнь, свой опыт. По-разному он выкрикивается или умалчивается. У Буйлова — вот так. Можно его упрекнуть в утрате сильного бойцовского удара, но было бы вопиющей несправедливостью упрекать в небрежении правдой. А где правда, там в конце концов и искусство.

И.В.Васильев,
доктор филологических наук, профессор.
Латвия, Даугавпилс.

Гильц Э.В. «Тайна точного времени».
Фанстастика для молодого читателя XXI века. Таллин, 2006.
Увлекательный фантастический рассказ с элементами юмора.

Веселов Л.М. «Своим курсом».
Автобиографическая повесть. Таллин. 2005.
ISBN 9985-9512-6-3. Живое и полное событий повествование об истории мальчика, с юных лет мечтавшего стать моряков и прошедшего суровые годины войны, и о жизни моряков глазами капитана дальнего плавания с 35-летним стажем. Чего только не пришлось пережить...

Пароль В.И. «200 суток Великой войны».
Русское Академическое общество Эстонии. Социально-гуманитарный институт.
Таллин, 2005.
Что происходило в первый год врйны? Об этом — в историко-социологическом исследовании доктора философских наук В.И.Пароля. Книга снабжена подробным статистическим справочным материалом.

«Сирень».
Комитет по культуре МО «Город Гатчина». Гатчинская городская библиотека им.А.И.Куприна. Гатчина, 2005. ISBN 5-86763-165-6.
Сборник интересных биографических, краеведческих и литературоведческих статей и исследований, посвященных А.И.Куприну.

Шаповалов М.А. «Избранное».
Подольск, 2005.
Книга подольского поэта и литературоведа, члена Союза писателей России, научного сотрудника Государственного музея-усадьбы «Остафьево» М.А.Шаповалова состоит из трех разделов — оргинальные стихи автора, литературоведческие статьи (Н.Карамзин, Петр Вяземский, Николай Гумилев, Игорь Северянин, Владимир Маяковский, Георгий Шенгели и др.), воспоминания о встречах с писателями Рюриком Ивневым, Анастасией Цветаевой, Юрием Шумаковым (Эстония), Николаем Рубцовым и Анатолием Передреевым.

Книга рассказов В.Г.Распутина на эстонском языке

В апреле 2006 года в таллинском издательстве «Тарбеинфо» (базовое издательство русской писательской организации Эстонии) вышла книга с переводами на эстонский язык рассказов выдающегося русского писателя Валентина Распутина, написанных им за последние два десятилетия. Общим названием книги – «Aeg elada – aeg armastada ja teised jutustused» («Время жить – время любить и другие рассказы»), Tallinn, OЬ Tarbeinfo, 265 lk. стало название одного из рассказов.

По просьбе руководителя издательства — председателя Эстонского отделения Союза писателей России Владимира Илляшевича — Валентин Григорьевич сам выбрал их для перевода и определил последовательность в книге. Перевел рассказы профессиональный литературный переводчик член Союза писателей России Юри Пярни.

ISBN 9985-9512-9-8


> В начало страницы <