"БАЛТИКА"

МЕЖДУНАРОДНЫЙ
ЖУРНАЛ РУССКИХ
ЛИТЕРАТОРОВ

№8 (1/2007)

ПРОЗА

 

САЙТ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ В ПРИБАЛТИКЕ
Союз писателей России – Эстонское отделение
Объединение русских литераторов Эстонии
Международная литературная премия им. Ф.М. Достоевского
Премия имени Игоря Северянина
Русская община Эстонии
СОВЕРШЕННО НЕСЕКРЕТНО
На главную страницу


SpyLOG

Герман Дикарёв (Таллин)

ОДИНОЧЕСТВА ПЕЧАЛЬ

“О, одиночество, как твой характер крут!” - сказала-написала женщина. Мужчина жаловаться не станет, потому что ему сейчас скажут, что он сам и виноват - а вот зачем у него такой плохой характер. Как будто этот его характер не от Бога. Женщине же ничего, женщине можно. Эта, которая пожаловалась, потом еще и знаменитой станет.

Что же это такой за свирепый зверь, по имени одиночество, что никому от него нет пощады? Надо же наконец разобраться и поставить точку в этом вопросе. Зачем оно и как это? Благо это или зло? Его дали нам в наказанье или мы его придумали сами? И нужно ли оно? Ничего не знаю, ни в чем не уверен. Но к концу жизни стал тихо подозревать, что все мы люди и есть одиноки. Одиноким ты выбрался оттуда и одиноким уйдешь туда.

Или вот наблюдает за нами кто-то или мы сами по себе? Никто этого не знает, но лично я про себя твердо знаю, что за мной кто-то присматривает и двигает туда-сюда.Судьба. Или это просто такое слово? Не дает ответа... Последнее время стал думать, что одиночество есть вещь нужная и даже, может, необходимая - а иначе, когда же нам задумываться о смысле жизни:кто я (вы) такой и зачем я (вы) нужен. Может мы вовсе и не нужны, а просто так?.. Когда я один и ничем не занят,то створки моей души открываются навстречу небесам, а если я с кем-то или чем-то занят, то какие же створки, тогда приходится думать о сиюминутном. Если вы токарь и точите деталь, то думаете только о том, как выдержать размер и не допустить все-таки брака; а если вы прима-балерина и крутите пируэт, то вы думаете только о том, чтобы благополучно докрутить этот самый пируэт и спасти спектакль. Или вот вы, прелестная женщина, вчера вечером вас хорошо «поужинали», а сегодня утром вы просыпаетесь в чужой постельке и с тоской слышите чужое тяжелое сопение. Да, а вдруг у него есть деньги? - думаете вы. Вот вы и одна, хотя рядом кто-то и сопит... И я тихо думаю, что одиночество нам нужно так же, как веселый летний дождь, как багряный закат над Черным морем, как тихие сумерки в дачном Подмосковье, как северное сияние надо льдами Арктики.

А все песни, что поются русскими, они ведь все как раз и есть об этом одиночестве.

“Выхожу один я на дорогу...” - не с бальоном, не с шумной подвыпившей компанией, не с возлюбленной, нет - один. “Что стоишь качаясь, тонкая рябина...” - может, самая пронзительная песня об одиночестве. Или вот:

 

Наш уголок я убрала цветами,
К вам, одному, неслись мечты мои,
Мгновенья мне казалися часами...
Я вас ждала; но вы...вы не пришли.
Не пришел, значит, гад ползучий.

Одиночество есть нужная и важная вещь в жизни человека. Это нужно как можно раньше понять, принять и научиться переносить его, а, может, даже и наслаждаться им, чтобы не бегать каждые полчаса в туалет вешаться от тоски. Другое дело, что когда его много. (А когда чего-либо много, всегда плохо). Чтобы далеко не ходить, возьмем для примера хотя бы и меня, простого русского человека - сам ли я пришел к этому своему свирепому безоговорочному одиночеству или меня туда кто задвинул.

Отца, как такового, никогда не было; мама родила меня, чтобы было с кем и ради кого жить. (Тоже, значит, хотела убежать от одиночества). Пожили вместе шесть лет, умирает от рака - зачем, почему, для чего, с какой целью?.. Бабушка, но долго ли ей осталось... Но кругом люди, товарищи, друзья, одноклассники, коллеги по работе, соседи по дому.

Одну зиму живем в классической русской деревне .Русская деревня - это последнее чудо света на этой земле, никакие сады Семирамиды, никакие падающие башни сравниться с ней не могут. Когда вы видите падающую башню, то вы думаете, что, смотри-ка, действительно падает, а когда вы зимним днем под вечер выходите из избы и прежде чем куда-то идти, стоите под заснеженной березой, смотрите из-за нетронутого сугроба на черный порядок изб, то душа ваша открывается Богу. А еще идет тихий снег, и в крайней избе зажгли неяркий желтый ламповый свет...а..а!... Тут уж блаженство осеняет вас своим крылом. Теперь этой деревни уже нет и никогда не будет, а мы все не устаем твердить, что идем вперед.

Каждый день хожу в школу, что в селе за три километра. Школа на дальнем краю села, в окружении легких сосен, напротив через дорогу - церковь. Сама школа тоже легкая, веселая с виду - не тяжелые мрачные бревна, а легкие отесанные брусочки, широкие окна. Теперь все думаю, кто же построил такую удобную хорошую школу - советская власть или еще земство? Наверно, все же еще земство, потому как через дорогу - действующая церковь. В классе чисто, тепло, тихо, двадцать первоклашек - тихие, послушные деревенские мальчики и девочки. Учительница, Марья Ивановна, она же и директор школы, 18 лет. Букву”Д”, как самую трудную, оставленную напоследок, изучаем два урока - сначала палочку с петелькой внизу, а на другой день и сам широкий полукруг-сферу. Теперь, когда я по утрам, прогуливая собачку, вижу, как сотни и сотни учеников протискиваются в железобетонную школу, то всегда представляю, что какой это, наверно, ужас десять лет протискиваться туда. Конечно, компьютеры и информатика, алгоритмы и сексоведение, когда к школе на БМВ или”Тойоте” - что я во всем этом понимаю. Но твердо знаю, чтобы хорошо, покойно учиться, должна быть ласковая добрая учительница, тихие послушные ученики, сосны за широкими окнами, церковь через дорогу, ласковое дерево в классе, когда к стенке не боязно и прислониться. Когда букву Д можно изучать два дня. А еще дорога через снега домой.

На парте рядом со мной сидит мальчик Миша, мы с ним из одной деревни. (Из другой, но там так рядом, что, вроде, и из одной). Я у него в авторитете -городской мальчик, бегло читаю и хорошо пишу. “Давай ходить в школу вместе”,- предлагает он. «Конечно» - радостно соглашаюсь я. Одно дело тоскливо брести через снега одному в тихом трансе и забытье, и совсем другое с приятелем, таким же, как ты, простым услужливым мальчиком. И мы для затравки в этот день идем домой вместе, и убеждаемся на деле, что да, вдвоем веселее и сподручнее. Наутро я выхожу из дома (избы) в легком довольстве - с чего бы это? Ах да, теперь же я буду ходить в школу с приятелем Мишей! Но до его дома надо еще и дойти. Сначала ущельицем между двух огородов, меж двух высоких заборов из высоких тонких еловых жердей-палок. Палки разной высоты и вверху остры и занозисты - перелезть через такой забор невозможно, хотя и все видно, что там у вас на вашем огороде. По сравнению с таким забором эстонский штакетничек - шаг вперед, но это если смотреть поверхностно, не требуя для глаз зацепки. Потом задами огородов до конюшни.Конюшня - в колхозе это все, твердыня и основа. Однажды были открыты ворота, и я посмотрел - широкий коридор посередине, чисто, лишь редкие волокна сенца, в дальнем конце свет “летучей мыши”, тепло, тихо и покойно, лишь пофыркивание лошадей. И я порадовался за них, как, значит, им там покойно и хорошо у себя дома в стойле, как они, значит, любят этот свой покой, если с такой охотой бегут домой после дальней и трудной дороги, как бежал старый немощный Мальчик, когда вез нас в деревню...Взялся вроде бы про одиночество, а сам, знай себе, про лошадей. А лошади ведь тоже очень одиноки. Мне всегда так их жалко. Я жалею лошадей и собак, а людей нет... Потом через замерзшую речку на высокий берег, и вот она - эта уютная деревенька из восьми изб. Тут дорога поворачивает в поле, как раз у боковой стенки Мишиной избы, он, значит, сейчас стоит у окна и выглядывает меня, а сам уж весь готовый. И он выходит-догоняет меня, и мы бодро и весело идем в школу. А декабрь, еще синие сумерки, еще не так уж и видно. И вот я вижу вдали, как нам навстречу скачет по полю какая-то большая черная птица - то ли птица, а то ли и какой мираж. Мы сближаемся, и я теперь вижу, что это священник, батюшка, поп. Сердце мое замирает от страха. Да, конечно, советская власть, Кремль и Сталин с Ворошиловым; да Красная Армия, ведущая сейчас жестокую войну, но кругом чистое поле, синие сумерки, мало ли что может взбрести в голову этому врагу советского строя. А поп все ближе, теперь я вижу, что он молод, быстр, высок (такому бы с винтовкой под Ржев), на голове черная шляпа с плоским днищем, черная длинная сутана (или как это у них) с длинными широкими рукавами, все это при ходьбе разлетается и распахивается - вот и видится издали, что как птица. Мы уступили ему узкую тропу, а Миша еше снял шапку и сказал: “Здравствуйте”. Мои опасенья не подтвердились - батюшка прошел, не сделав нам ничего плохого. Проходим еще пять шагов. Миша поворачивает ко мне суровое жесткое лицо и жестко, бескомпромиссно спрашивает: “Ты почему не поздоровался с батюшкой?” Глядя на это суровое лицо, я сейчас вспомнил Гражданскую войну, продразверстку и кулаков. А я и не знал, что с батюшкой надо здороваться! Домой после школы иду один - Миша где-то затерялся среди парт и ребятни. И всю зиму проходил в школу один. Были ведь и еще ученики из более дальних деревень, но никогда я их в дороге не видел - были, значит, предупреждены. Что я опасный человек и со мной ходить нельзя. Но я всему этому как-то не придал значения и не расстроился - я ведь уже привык ходить один. Я даже и не догадывался тогда, что Миша специально со мной не ходит - просто так не совпадает и все. Но теперь-то я понимаю, что он каждое утро стоял у окна и ждал, когда я пройду - он всегда приходил в класс позже меня. Но мы не поссорились, нет, просто мать запретила ему ходить в школу со мной, а в воскресенье или просто к вечеру он запросто может придти ко мне, и мы будем вместе гулять-кататься возле изб. Катаемся мы на лыжах, которые приносит Миша. Вот вам - глухая деревня, а у мальчика есть специальные детские лыжи.Миша катается на здоровой лыже, а я на той, что с отломанным носом.

Теперь я все думаю, что же это такое было для меня, это каждодневное хождение по пустынным снегам. Это какое-то делание меня, напутствие на всю жизнь, чтобы значит что-то вошло в меня, отчего я стал воспринимать жизнь серьезно и с опаской. Или какое-то благословение как своему любимцу? Вот что это было-то? Синие темные снега, а то и метель, а то и мороз - какая ж там и одежонка. А весной так бескрайнее небо, полное солнца, сверкающие снега, твердый наст в шаге от тропинки, и свет, свет, свет - и от солнца в небе, и отраженный от снегов.

А потом снега стали таять, и я , забыв, что тут еще и река, провалился под лед с головой, но вот сумел выбраться, и в школу меня больше не пускали. Когда подсохло и уже можно было ездить на колесах, тот же пенсионный Мальчик отвез нас в город.

Теперь я все время думаю об этом удивительном совпадении, что священник попался нам именно в первый же день, когда мы шли вместе. Не через неделю, не через месяц, а именно в первый день. Что же это такое, как не предостережение, как не задвигание в это самое одиночество. И всю зиму потом ходил и никогда больше этого батюшку не видел... Неужели Он, который нас всех видит, так пристально наблюдает меня, что не дает и малейшей поблажки?

Но вот я подрос и поступил учиться в Нахимовское училище. Кругом товарищи и друзья, все время в крепко спаянном морском коллективе. По утрам на завтрак нам положена белая французская булочка, 25 грамм сливочного масла и два куска пиленого сахара. Булочки мне много, и я верхнюю половину отдаю соседу. А неподалеку старшинский стол,где питаются наши помощники офицеров-воспитателей (должность их так называется). И вот я вижу, что эти старшины едят черный хлеб, не положен им значит белый. А 48-й год. Только-только отменили карточки на хлеб, и для них, значит, белого хлеба не хватило, не достает. А я так воспитан нашими песнями, нашими кинофильмами, нашими книгами, что мне любая несправедливость как острый нож к горлу, как кость в горле - ведь мы все советские люди, товарищи и братья, сам погибай, а товарища выручай; вперед заре навстречу, товарищи в борьбе. Эти старшины - большие взрослые люди,но нам, мальчишкам, дают белый хлеб, а им нет. Это несправедливо! Но изменить я ничего не мог, потому что я есть просто мальчик, а не какой-то главком или маршал. Ну ничего, когда я стану в следующей жизни всемогущим диктатором, у меня все будет по самой строгой справедливости. Потому что “справедливость”и есть самое главное русское слово. Главное - это справедливость, все остальное потом.

Летом мы живем в лагере на берегу реки Даугава. До обеда каждый день ходим на шлюпках. На веслах. Весло очень тяжелое, ведь оно сделано для взрослых, но привыкаешь. На каждой шлюпке рулевым старшина, он отвечает за нашу безопасность и учит владеть веслом, а потом и парусом. После купанья и обеда - мертвый час в палатках. А потом уж и свободное время. Я захожу в соседний лесок. Под соснами я вижу много грибов-сыроежек. Я наклоняюсь и механически их собираю, не отдавая себе отчета, зачем они мне, и что я с ними буду делать. Ведь еще только прошлым летом меня специально назначали ходить в лес и собирать грибы - подспорье к нашему хлебу. Грибы клались на сковородку, наливалась вода и немного подсолнечного масла, грибы долго стояли на плите, скворчали и размякали, превращаясь в какую-то кашу-размазню или затируху. Потом мы эти грибы прямо со сковороды съедали со сноровкой и аппетитом. И я получил на всю жизнь убеждение, что грибы это есть серьёзная сытная еда, что грибы это есть большая жизненная ценность. Да, а тут у меня целая бескозырка крепких ядреных сыроежек, и я не знаю, что с ними делать. А ведь это еда! А вот снесу-ка я эти грибы старшинам, пусть они их зажарят и съедят, все им подспорье, раз им не полагается белый хлеб - извивы моих дум вовсе бывают непредсказуемы. Сказано - сделано. И я независимой походкой смело иду в старшинскую палатку - старшины хоть и не офицеры, но тоже какое-никакое начальство. Они играют в домино. - Тебе чего? - А я вот грибы принес... - Зачем они нам?.. - Ну, как же, пожарьте... - Да это ж одни поганки!.. - Сам ты поганка!.. - А, так нельзя со старшими. Ну ладно, иди, иди, мы уж тут сами...

Вышел из палатки обескураженный. Я ведь мог смотреть только поверху, а низшие, глубинные течения жизни мне были недоступны - при камбузе много женщин:и разносчицы, и повара, ну и у каждого из старшин была уж там своя зазноба, так что голодным-то уж он не ходил.

А товарищи мои стали относиться ко мне с подозрением и сторониться. В роте сто человек, ну кто-то, значит, и видел, как я ходил в палатку к старшинам. А вот интересно знать, зачем воспитаннику нужно ходить в палатку к старшинам? Говорил что-нибудь. Значит, этот воспитанник есть сексот! (Секретный сотрудник). Но какие меж нас секреты, если все мы на виду день и ночь? А вот некоторые из нас и покуривают, что нам строжайше запрещено - вот он и доносит, стукач... Раньше были времена, а теперь моменты. Серьезные были времена.

Опять я как-то один, опять на отшибе. И ничего нельзя поправить. То есть и можно как-то, но я не знал как.

Но вот пришла пора и желание жениться. А уж как я этого желал! Моя жена будет мне верный друг, товарищ и брат, мы всегда будем с ней вместе, всегда ходить, взявшись за руки и поведывать друг другу все самые потаенные мечты и секреты: “Давай пожмем друг другу руки и в дальний путь на долгие года”. С отчаянным одиночеством, так измучившим меня, будет покончено раз и навсегда, теперь я надежно буду защищен от этой непонятной жизни очками и женой... Вот я пришел в кинотеатр “Сыпрус” смотреть новое кино под названием “Дело было в Пенькове”. Пришел, сижу и смотрю, как заполняется зал. Впереди меня усаживается пожилая пара, и она что-то там у него поправляет - и мне делается так завидно: вот же нашел человек для себя женщину по нраву и теперь живет-поживает, не зная забот и тревог. А мне все никак не встречается девушка-женщина, согласная стать моей женой. Но надежд я все-таки не теряю, ведь я еще молод и у меня еще все впереди.

И, разумеется, сия чаша (женитьба и так называемая семейная жизнь) меня не миновала. Да и с какой стати, если у нас так принято, что каждый молодой мужчина должен быть оприходован. Но я отнесся к женитьбе очень серьезно, хотя мне и не терпелось. Прочел в журнале, что во Вьетнаме совершенно официально принято молодых, собравшихся соединить свои жизни, поселять на полгода в отдельной хижине-циновке, чтобы они, значит, присмотрелись друг к другу и приняли окончательное, бесповоротное правильное решение. Мне такая предусмотрительность очень понравилась, и я сделал все точно так же: она пришла ко мне, и мы стали жить-поживать, приглядываясь друг к другу. Мне моя будущая жена весьма понравилась - была терпелива и покладиста, хорошо готовила, ходила со мной в походы и разделяла все мои устремления. Но я не любил ее, я был к ней равнодушен и даже опасался ее, интуитивно догадываясь, что это сложный, темный и тяжелый человек. Но проходит ровно полгода, и она говорит, что пойдем распишемся, ведь ты же обещал. Душа моя затрепетала от страха и отчаяния, но я ведь и правда обещал... Еще я подумал про свою судьбу, и мне представилось как-то безоговорочно, что вот эта молодая женщина, вся какая-то из себя черная и темная с тяжелым взглядом и есть моя судьба, она как бы воочию предстала передо мной. И я как тот бычок, которого ведут на бойню, покорно поехал на трамвайчике в загс. На другой же день молодая жена скинула свои белоснежные одежды, представ передо мной в своем истинном свете, и я понял, что да, буду теперь одинок уж до скончания века - замужество ей нужно было только для имиджа, что вот не хуже других:известная дама в Таллине, кто на нее польстится, хорошо, что этот теленок подвернулся. И еще - замужней даме ведь слаще отдаваться.

И что это я все про себя и про себя, надо же и совесть иметь. Ну потому что и про себя-то ничего не знаешь как следует, что уж там про других. Но попробуем, вот у меня есть прелестный, очаровательный примерчик свирепого одиночества от тети Ларисы.

Живу, поживаю, хлеб вкушаю, ни о чем таком не думаю. А самый застой, Брежнев еще только третью звезду себе повесил. А между прочим, не раз читал, что Леонид Ильич как человек был вполне и вполне - и доброжелательный, и добрый, и чуткий. Например, мог запросто сказать несколько приветливых слов кому-то из охраны или расспросить о жизни. А Николай Второй тоже, как теперь выясняется, был вполне приличным человеком - и мягким, и добрым, и чутким. Да только хороший человек - это не профессия. А любому здравомыслящему хорошо известно, что Россией может править только отъявленный мракобес ,тиран и душегуб. Но это я так, к слову...Живу, значит ,как вдруг мне в голову ударяет...нет, не жидкость, мысль, причем весьма плодотворная - оказывается, моя хорошая знакомая тетя Лариса живет за границей! И я это всегда хорошо знал, но как-то не придавал значения, а тут вдруг высветлилось. Застой,думать ни о чем не надо, ну и прояснилось. Я еще возмутился, что живет за границей, а толку от нее, как от козла молока. И я засуетился.Поехал в Ленинград расспросить Настю, что и как - они, когда жили еще в Угличе, были подругами, и Лариса часто заходила к нам, видела меня и даже давала иногда конфетку, а ее мать доводилась моей бабушке даже какой-то дальней родственницей. Так, может, мне для надежности теперь тоже набиться в родственники?

Жила Лариса с родителями в собственном домике на Пролетарской. Домик кроха: две комнатки, два окна на улицу, садик-огородик, сарайчик для козочки. Но Лариса возьми и окончи Московский университет - английский, немецкий, французский, португальский и какие там еще. Пристроилась было в Москве, но отец, рабочий изыскательской партии, то ли откуда упал, то ли куда свалился, вернулась в Углич - мать уж старая.Ну и где ей там в этом Угличе с пятнадцатью языками? А, это вы так думаете, что Углич это есть тьму-таракань, а Всесоюзный центр сыроделия не хотите? - На окраине, на высоком берегу Волги построен научно-исследовательский институт сыроделия! Ларису, как знающую двадцать языков, взяли ученым секретарем. Конечно, про сыр она знала только, что им хорошо закусывать коньяк, но тоже, долго ли человеку, знающему тридцать языков, изучить основы сыроделия, тем более, что самой ей сыр делать не придется, а только лишь рассуждать о его изготовлении. Зачастили симпозиумы, коллоквиумы, съезды и презентации. Еще экскурсии по обмену опытом. Например, из Франции. Там в каждом округе свои пятьдесят сыров - французы ведь не пьют молока, у них коровы исключительно для сыра. И вот дошел слух, что в каком-то там российском Угличе изобрели совершенно уникальный, неповторимый сорт сыра, он так и называется - Угличский, надо съездить и узнать, можно ли его кушать и с чем его едят. При таком раскладе Лариса со своими сорока языками стала чуть ли не самым ценным сотрудником института. А вот и из Чехословакии делегация. Глава делегации - импозантный мужчина, под пятьдесят, с брюшком, но держится безукоризненно - на Ларису положил глаз. Пригласил на ужин в ресторан “Углич”, это на втором этаже над рядами. Баронет, вдовец, собственный дом в Праге. Ха-ха. Открыточка на Рождество, открыточка на Первое мая. Пригласил погостить. В Чехословакию - это запросто, тем более ученый секретарь и знает пятьдесят языков. Вернулась в Углич только для того, чтобы уволиться с работы и продать дом, (мать уж умерла). Теперь баронетта, принята в высшем обществе. Ха-ха! Вот такие у меня знакомые, а я почему-то хлопаю ушами. Наверно потому, что я живу в Эстонской Советской Социалистической Республике, а это, считай, тоже почти Европа. Так что к Европам мне не привыкать, но поехал (полетел).

Прилетел поздно вечером. Тетя Лариса клюнула меня в щечку и дала пожать кисть - шестидесятилетняя женщина, а я вроде как любимый племянник. Домой повезла на такси. Сплошные баронетты, а своей машины нет? И где сам барон, почему он не встречает любимого племянника? А баронет совсем недавно благополучно скончался. А, ну, ну. Улица слабо освещена, глухая высокая стена, железная основательная витая калитка, дом двухэтажный. Предложила ужин, но я бурно, неискренне запротестовал: - Тетя Лариса, какой ужин, если я хорошо покушал в самолете! Ну вот стакан молока... Отдельная спаленка, кроватка резная, белье свежее, чистое и накрахмаленное. Спал как убитый. Проснулся в шесть. Надо бы держать себя поскромнее, но я хорошо отдохнул, свеж, нагл и любопытен, а живем один раз. Хорошая резная дверь открылась без звука, в доме мертвая тишина. Лестница с балясинами и завитушками, с высоких стен смотрят строгие важные баронетты. В просторном холле первого этажа диваны и резные столики с салфеточками и вазами. В вазах яблоки. Взять одно? Снаружи почти дворец.. Для дворца, может, и маловат - четыре окна справа, четыре влево, но отделан что твой Тадж-Махал. Что меня особенно восхитило, что белесо-кремовые плиточки из какого-то мрамора или доломита не уложены по стене ровно, а некоторые выступают, что придает дому изысканность. За домом крошечный садик-парк, дорожки уж давно не метены, листья и ветки.

Завтрак в девять. Когда я дома собрался напиться чаю, то что мне надо сделать? Да,выйти на кухню,взвесить в руке чайник, долить все-таки через носик, поставить на конфорку, зажечь огонь, посмотреть заварной чайник, вымыть-освободить от старой заварки, открыть банку с тугой крышкой, насыпать чаю, включить тостер, достать булку, нарезать, заложить, включить...иногда, когда жажда не так уж и донимает, не выдержишь и скажешь в сердцах: а ... ты конем!Плохое слово нечаянно сказалось - его нельзя не только писать, но и громко произносить; оно, это слово, разрешено только для внутреннего употребления, когда ты в комнате один и лежишь под одеялом, укрывшись с головой... Вот, а тут в Праге ничего этого делать не нужно, нужно просто ровно в девять умытым и причесанным в чистой рубашечке войти в специальную комнату, которая именно так и называется - столовая. Войти и сказать тете Ларисе, сидящей в торце стола, “доброе утро”, отодвинуть тяжелое кресло, сесть и немедленно приступить к завтраку, потому что на столе под тяжелой белой скатертью все уже поставлено и накрыто - и кофе, и масло, и сливки, и булочки. И все это в искусстном севрском фарфоре. Например, чашечка так ловко сделана, что если вы мужчина , то когда вы будете пить из нее кофе, держа чашечку в правой руке, вам с ее бока девушка будет посылать воздушный поцелуй; а если вы все-таки женщина, то нарядный молодой человек будет делать вам поклон-полонез. На моей “мужской” чашечке этот мужчина тоже есть, но чтобы мне его стало видно, чашечку надо держать в левой руке - уф! Так что прислуге надо знать, кто будет тут сидеть, чтобы не поставить не ту чашку. Но тети ларисина Мария все поставила правильно.

Немного пожив-попривыкнув, я так и сказал-спросил в раздумьи, что сколько же может стоить такой сервиз, имея ввиду, что откуда она, тетя Лариса, это может знать, если сервиз сделан-куплен еще в прошлом веке. Но она ответила весьма определенно: тридцать пять тысяч.

- Долларов?! - вскричал я как ошпаренный.
- Долларов, долларов...

И чашка немедленно выпала у меня из рук, то есть не выпала, а я в нее вцепился,ч то есть силы, чтобы она и в самом деле не выпала.

- Тетя Лариса,- сказал я жалобно, - а можно я буду пить кофе из чего-нибудь попроще?
- Нельзя. Мария накрывает этот стол вот уже двадцать лет, и она не потерпит присутствия на этом столе чего-либо инородного.
- А что же будет, если чашечка нечаянно выпадет у меня из рук и разобьется?
- Ничего не будет. Только сервиз станет стоить только пять тысяч.
- Как пять? Если продать хотя бы и половину, то и тогда это семнадцать ...
- У этого сервиза есть паспорт, где указано,что он рассчитан на сорок четыре персоны. Кроме того он состоит на учете в антикварном отделении, и каждые пять лет оттуда приходит служащий и пересчитывает - осматривает все тарелки. А ты говоришь продать! Да я и не имею права тут ничего продавать.
- Как так?
- Так написано в завещании, оставленном мужем. Я могу продать только платья да драгоценности, что он надарил. Ты думаешь, мне тоже не хочется иногда уронить эту чашечку? Вот Мария после обеда уйдет, и мы с тобой вечером вволю напьемся чаю из обыкновенных стаканов.

В гараже две машины: современная маленькая “Шкода” и старинный длинный, как крокодил, лимузин. Раз в месяц из автосервиса приходит механик-шофер Карел со смешной фамилией Готт, смотрит машины, смахивает пыль, заводит и слушает, как они урчат. Иногда тетя Лариса просит ее покатать. Тогда можно видеть, как по улице со скоростью 20 километров едет длинная черная машина ,за рулем шофер в форменной фуражке, а на заднем диване ровно посередине сидит сухая неподвижная старуха. Она и мне в первый же день предложила пользоваться “Шкодой”, но я затряс бородой - не умею.

- Как не умеешь? Ты же такой знаменитый писатель!
- Ну и что, что писатель, писатель это одно, а быть шофером это другое. Что писатель - сиди и пиши, а тут надо будет ходить в какую-то школу, машину покупать, на все это нужно время и деньги. Да и куда мне ездить? Я и тут не хочу ездить - чтобы узнать чужой город, по нему надо ходить пешком.

Жил-поживал, а сам тихо, чисто платонически, без всякой надежды, что когда и свершится, лелеял-помечтывал о трех субстанциях, о трех явлениях нашей жизни: собака, лошадь и биллиард. С собакой все в порядке, собака есть.Я вот лежу на диване и смотрю телевизор, а он придет, посмотрит на меня, убедится, что со мной все в порядке и пойдет себе дальше, а то и скажет чего. С лошадью провал - какая лошадь, если я в городе? Ее еще и кормить надо, а я сам себя с трудом прокармливаю. А как бы я ее любил и уважал! Я и собак очень люблю, но чего их сильно уважать, если они такие же бесхребетные, что и я сам.Лошадь - это другое. Какое это умное, терпеливое, работящее, послушное и красивое существо. А как им достается - и тебе пахать, и тебе возить, одна конная армия Буденного чего стоит. И бьют их,и стегают, и плохо кормят, а на фронте осколками режут и пристреливают, чтобы не мучилась. А она все терпит!

Одни глаза чего стоят - огромные, влажные, грустные и всепонимающие. Будь у меня лошадь, я бы никогда не сказал ей ни одного грубого слова, я бы сдувал с нее все пылинки, мыл, скреб и чистил, а потом осторожно садился бы на нее, и мы шли бы шагом в лес или степь, и оба были бы счастливы нашим единением. Но Бог не попустил - прожил жизнь без лошади. Поэтому я и есть теперь такой мелкий суетливый человечек, глупый, жадный и завистливый... А зато биллиард - вот он! Бог смилостивился и устроил мне встречу с ним: стоит себе как ни в чем ни бывало в специальной комнате под названием “библиотека”. Представляете, люди живут обыкновенной человеческой жизнью (едят, спят, ходят везде), а у них во владении есть комната, которая называется “библиотека”! Дивны твои дела, о Господи!.. Тетя Лариса так и сказала про что-то: а, это у меня в библиотеке. Библиотека на втором этаже по правую руку.

По левую спальни, туалеты, разные кладовки (например, белье и одежду надо же где-то хранить).

А по правую - библиотека, кабинет и еще двери, куда меня уж не водили. Мы зашли, а он и стоит посередине библиотеки. По стенам шкафы с книгами, у окон столик с креслами, а он, как царь и бог, посередине. И на нем никто не играет! «Тетя Лариса, - взмолился я, - а можно мне иногда поиграть на нем? - “Да сделай милость, играй хоть с утра до вечера, мне-то что. И чего это ты все спрашиваешь?..». Никогда не играл, но всю жизнь полагал, что эта игра как раз именно для меня, что это моя игра, что мы и созданы друг для друга. Как я, значит, тщательно прицелюсь, а сам вожделенно-нетерпеливо представляю, как он со страшной силой полетит прямо в того, а тот опамятствует и полетит прямо в лузу. Ура, ура! Ни с чем не сравнимое блаженство.

Теперь в Таллине биллиарда тоже полно. Зашел, заплатил 19 крон и валяй-шмаляй хоть целый час. Но я такой биллиард не приемлю. Игра - это настроение, и что же у меня будет за настроение, если у меня в голове заноза из 19 крон? Я прицелился, а сам помню, что только что потерял 19 крон, и, значит, целиться долго нельзя, надо поскорее бить и бить, чтобы хоть как-то оправдать эти 19 крон. Игра - это бесплатно. На этом мы стоим.

Оказался весьма способным биллиардистом. Ну, как я и ожидал. (Если человек талантлив, то он талантлив во всем - расхожая фраза). Но я ко всяким способностям и талантам отношусь весьма скептически. Желание - вот главная способность. Есть желание - напишешь книгу, намалюешь портрет, загонишь в лузу. Нет желания - ничего и нет. Чайковский жил в музыке, он ничего другого и знать не хотел - вот и гений. А Репин? Утром съест чего ни то и в мастерскую, крючочек на петельку - вот никто и не помешает. В обед через окошечко-амбразурку подадут яблочко, съел и опять за краски уж до темноты. Вот и гений.

Как всякий начинающий, обожаю хлесткий удар. Это гений кия, он только подумал-прицелился, а шар сам и покатился, нежно дотронулся до того, до другого, тот и покатился осторожненько прямиком в лузу .Вы можете в метре пройти от двери биллиардной, но ни за что не догадаетесь, что там сейчас идет игра, если играют профессионалы. Я - нет, мне нужно,чтобы шум, гам и тарарам - бац! бац! Чтобы шары только не трескались пополам. За обедом спрашиваю: -Тетя Лариса, я вас не беспокою своей игрой? Наверно, слышно, как шары стучат?.

- Нет, нет, не беспокойся. Мне даже приятно слышать, как доносится биллиардный стук - все не одна, все мужчина в доме.
- Тетя Лариса, так вы женитесь на мне...то есть не женитесь, а выходите за меня замуж...

Увидел, как у нее брови поползли вверх, и зачастил:

- Да нет, нет, не по-настоящему, а фиктивно, понарошку, как будто бы. Я мешать вам и досаждать не буду, я буду вести себя как мышка, жить буду в этой же спаленке, что и сейчас, тратиться вам на меня не придется - я ведь неплохой сварщик, устроюсь на завод, сварщику и без языка можно, а там и под...
- Я надеюсь, что ты шутишь? С чего это я так круто буду менять свою жизнь? Это только так говорится, что тихо, что не будешь мешать, а потом жизнь возьмет свое, будут заходить товарищи, девушки - зачем мне это надо?.. Кроме того, если мне не изменяет память, ты вроде женат?
- Да я сейчас же разведусь с этой шлюшкой. Я не развожусь, потому что нет цели, нет стимула что ли. А тут целая Прага, такой дом...
- Мне Настя рассказывала про твою беду. И как это тебя угораздило?
- Да я вот...
- Но ты напрасно надеешься на этот дом, я могу в нем только жить, он мой только, пока я в нем живу, а после моей смерти им будет владеть его младшая сестра.
- Как же ты на это пошла? Ведь ты же жена, у тебя все права!
- Я знаю, что могу оспорить завещание, но я этого делать не стану. В таком завещании есть свой резон:этот дом и все, что тут есть, копилось годами, а может и веками, это фамильное достояние, семейная собственность их рода, а я возьму и все спущу, так что ли? Зачем мне это? Зачем мне разорять гнездо у людей, которые не сделали мне ничего плохого? Так что, женившись на мне, ты после моей смерти останешься на бобах - собрал вещички, и гуд бай!

Что она делает целыми днями, чем занята, так и не уяснил. До обеда сидит в кабинетике, что-то пишет или считает; после обеда соснет часок, или что она там делает в своей спальне; выйдет, по дому походит, а то и по садику - хорошо одетая дама в годах идет по увядающему, запущенному саду. Когда я в следующей жизни стану хорошим художником, я обязательно напишу такую картину. Впрочем, такая картина уже написана, вспомните Моне или вот Сомова, или вот Борисова-Мусатова - уже давно все сказано и написано. Надобность суетиться тоже давно отпала.

Раз зашел в кабинетик, а уж сумерки, свет не зажжен, стоит у окна, кутается в шаль, смотрит на садик, на багровый закат над высоким забором. Мелкий дождичек закрапал.

Зябко ей, а Россия так далеко. Жалко мне ее стало. Постоял, тоже посмотрел на закат, говорю:

- Тетя Лариса, а вы книгу напишите...
- Какую книгу?
- Ну вот как эта...как ее...а, Агата Кристи!
- С тобой не соскучишься! Может, мне и правда жениться на тебе?.. Нет уж, хватит нам и тебя одного.

По тому, как сказалось это у нее, по тону, по усмешечке, я опять явственно вспомнил свое давнишнее представление, что писательство есть дело не совсем приличное, что серьезному человеку этим как-то и не пристало заниматься. Элемент стыда какой-то... Ну да, когда в позапрошлом веке Лев Толстой, Чехов, то вроде и ничего, вроде даже и славно, а теперь?

Сто каналов телевизора, зачем мне что-то читать, если я могу лежать на диване, грызть печенюшку и бездумно смотреть. И, значит, книга умерла? Нет. Наверное, нет. Ведь вот подыхаю же я от одиночества – люди, ау!, поговорите со мной. Но я старый, скучный, грязный старик - кто будет со мной разговаривать? А вот есть сто каналов телевизора. Караулов и Соловьев говорят вроде бы и о серьезном, и нужном, но, простите, я вижу одутловатые, без малейших признаков интеллекта рожи и поскорее выключаю все эти сто каналов. (Могли бы и на радио перевестись). И вот последняя надежда - книга. Сейчас я ее открою, и он,этот умный добрый спокойный человек, и поговорит со мной о нужном и важном, недаром его книга такая толстая и увесистая. Но я к толстым книгам отношусь подозрительно - о чем так много писать, если уже все давно написано. “Дубровского”, что ли, перечитать?

Года через два зачем-то ездил в Ленинград. Пили чай на кухоньке, Настя мимоходом сказала, что Лариса умерла. Как умерла? Погибла, несчастный случай:поехала в горы, не справилась с управлением, с высоты упала в озеро. Нашли через неделю... Не стал ничего Насте говорить. Если человек по городу со светофорами ездит со скоростью 20 километров, то за каким лешим ее понесло в горы. Не стоит русскому человеку, даже если ты и женщина, едать на севрском фарфоре - ничем хорошим это кончиться не может...

…А шесть метров не хотите? Или вам теперь только дворцы подавай?.. Окно - метр, с боков по полметра, да длина - четыре... Нет, не шесть, значит, а восемь. Комната в восемь метров, живет Поляков, бывший вахтер в ВОХРе (вооруженная охрана), теперь на пенсии. Пенсия - слезы, какая может быть пенсия у бывшего вахтера. Ходит, когда холодно, в сине-зеленой неизнашиваемой вахтерской шинели и буденовке, а когда тепло, в гимнастерочке, такой застиранной и ветхой, что смотреть боязно.

Я почему про этого Полякова все так хорошо знаю, что он был наш сосед по Угличу. До него в этой комнатке обитала старшая бабушкина дочь Антонина, но ей подфартило найти солидного приличного человека Якова Яковлевича Ляндзберг, который на ней женился и увез к себе в культурный и приличный город Рыбинск, где у него была небольшая комнатка. Раз так,бабушку еще раз уплотнили, отобрав эту комнатку, и поселили туда одинокого мужчину Полякова. Дверь туда из нашей комнаты заперли, заколотили, и бабушка придвинула туда свою кровать. Чтобы уж поскорее намертво забыть про эту комнатку. Я спал с бабушкой, и мне было слышно, как этот Поляков там расхаживает и покашливает.

Телевизора нет, радио нет, газет не выписывает, в библиотеку не записан - одна радость, смотри в окно. Окно на главную улицу, улицу Ленина, напротив поликлиника, часто ходят люди и больные - вот и развлечение. Устал, можно полежать на солдатской коечке, еще можно пожевать хлебца. А страшный послевоенный 46-й год, когда вселенский безоговорочный неурожай, в магазине часто вместо хлеба дают картофельный пирог....Но не все так плохо.У соседей с другой стороны, у Ивановых, корова, ну, Колька-кривоногий когда и нацедит стаканчик. Этого я, наверно, не знаю, а предполагаю: Колька - парнишка добрый, когда и зайдет, и пообщается. Так что одиночество не окончательное все же, не безнадежное. А еще то хорошо, что комнатка без печки - не надо заботиться о дровах. Но от холода Поляков не страдал - от нас стенка теплая и от Кольки стенка теплая. Видите, сколько хорошего. А еще тот плюс, что норка-комнатка надежная - вселили так уж не отберут, можно не беспокоиться и не тревожиться, что вот на старости лет бомжевать придется. А я как подумаю, что наша квартира стоит миллионы крон, так у меня останавливается сердце и поднимаются оставшиеся волосики. Как это так может быть устроена жизнь, что самое необходимое (теплая нора) должна стоить миллионы. Так что я даже как-то и завидую этому Полякову.

Стесняется, во дворе ни с кем не разговаривает, пройдет и все. А и ходит только за хлебом в магазин, даже за водой с ведром никогда не пройдет - у Кольки, наверно, кружечку-другую возьмет. Но курево. Махорка - только на базаре, стоит дорого.Тут уж никто помочь ему не мог. Однажды все-таки не выдержал, (Колька рассказывал), привязал к пол-литровой баночке веревочку и пошел на базар. А торговки махоркой почему-то лепились друг к другу, наверно, им так встать велел директор рынка, чтобы хоть какой порядок был. А как торгуют махоркой? Мешок, не большой, а такой средненький, полный ядреной махры, стоит на прилавке, щедро открыт, наверзху стакан. Надо вам махры, подошли, можно и молча, но лучше, если весело с подначкой спросите: «Ну как там у тебя, бабка, махорочка-то, ничего? Зубастенькая?». И тут надо осторожненько щепоточкой взять махорочки, положить ее на заранее приготовленную газетку, свернуть козью ножку и закурить. При этом надо смотреть вдаль, как бы уйдя в себя, что, мол, весь во внимании. Дегустируете, так это по-научному называется. Поскольку бабок-то пять-шесть, то неплохо попробовать и еще у одной-двух - бабки не обижались, понимали, что дело решается серьезное. Поляков и решил этим воспользоваться. Начал с первой. Соорудил козью ножку, что та труба у локомотива-паровоза «Феликс Дзержинский», сделал затяжечку для вида. Но не понравилась махорочка, слабовата. Перешел к следующей торговке, а сам раз! этак незаметно и выпростал из рукава баночку на веревочке, и самокрутку - туда. Вторую бабку тоже одолел, а на третьей бабки его хитрость раскусили и подняли гвалт. А знаете, как русские бабки умеют ругаться!.. Вот вроде и беспечное житье у этого Полякова, но и трудности, значит, были.

В другой раз Колька рассказывает, что Поляков занялся коллекционированием - марки стал собирать. Я, первый марочник на улице, страшно обеспокоился - ну как этот Поляков обскачет меня и прощай слава и почет. Хотя и сомнительно - надо ходить в магазин и следить за новыми поступлениями, надо общаться, чтобы обмениваться, а он из дома не выходит. Но все же взрослый, а с этими взрослыми всегда надо держать ухо востро, кто знает, что у них на уме. Стал уламывать Кольку, чтобы Поляков меня пригласил взглянуть. Пригласил. Ну и коллекция - держите меня, а то я упаду: тоненькая школьная тетрадка, и на первой странице хлебным мякишем прилеплены самые простые марки.

А зимой Поляков умер. Колька вышел утром, а он и лежит в коридорчике уже холодный - полз, значит, к Кольке. Все не один. Страшно, наверно, помирать одному. Продолжение следует ?

Р.С.
Следите за рекламой. Спрашивайте в киосках. Пишите письма. Адрес известен: «Эстония,на деревню дедушке». Требуйте продолжения. А я пока умолкаю. Ну, потому что и совесть надо иметь - одиночества и одиноких так много, что не хватит бумаги, выпускаемой просвещенной Европой, продвинутой Америкой и примкнувшей к ним Гренландией, дабы все описать…


> В начало страницы <