"БАЛТИКА"

МЕЖДУНАРОДНЫЙ
ЖУРНАЛ РУССКИХ
ЛИТЕРАТОРОВ

№8 (1/2007)

ПРОЗА

 

САЙТ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ В ПРИБАЛТИКЕ
Союз писателей России – Эстонское отделение
Объединение русских литераторов Эстонии
Международная литературная премия им. Ф.М. Достоевского
Премия имени Игоря Северянина
Русская община Эстонии
СОВЕРШЕННО НЕСЕКРЕТНО
На главную страницу


SpyLOG
Иван Гаврилович Иванов (1928) – прозаик, член Союза писателей России. Дипломант Международной литературной премии им.Ф.М.Достоевского (2001) за повесть «Трансвааль, Трансвааль…» (Таллин, Изд.«Тарбеинфо», 2000). Живет в гор. Пярну, Эстония.

Иван Иванов (Пярну, Эстония)

КОГДА МОРЕ ГОРИТ БИРЮЗОЙ*

Десять новелл из жизни моряка дальнего заплыва*


«Человек, побывавший в море,
навсегда остается,
человеком, побывавшим в море».

(Английское присловье)

7. ТРИО: «Мяу»

Не рассказать про известный всему «Рыбкиному» флоту Северо-Запада Эстонии про «Мяу», про этот довесок к прозванию кока Робинзона с рыбацкого судна МРТ-р -1О, значит, ничего не сказать о Великом скобаре Зиновии Чудове! О том довеске кок Иона Веснин узнает какое-то время спустя, после сегодняшнего, приснопамятного свидания с ним. Из трепа рыбарей у себя в салоне, когда он уже сам — мало-мальски — стал вникать в камбузные дела.

О, это - морская сага! Про то, как судовой кок Робинзон по пьяному делу, но без какого-то там злого умысла, отпотчевал — от души - своего побратима-ильменца, к тому же еще и обожаемого кэпа-кореша, «фальшивым» зайцем. Капитан Федотыч был не только удатливым рыбарем «дальнего заплыва», но еще и заядлым лесным охотником. Однажды, в предзимье, во время стоянки в порту он сходил за город позоревать с ружьем на инеевых озимях. Оттуда в то утро он вернулся с богатым трофеем - с матерым русаком. И повелел своему коку-чародею сотворить званый обед. Для своих, как он сам про это сказал, закадычных друзьяков.

— Будь сделано, мой капитан! — буркнул кок Робинзон, не просыхающий от хмеля со дня прихода в порт.
- Ну-ну, только не очень-то тут хорохорься. Будь молодцом! – строго упредил кока капитан Федотыч, облачаясь в форменную тужурку, исполосованную по локоть золотистыми «лыками». Ухарски надвинув на лоб форсистую, по последней, шик-моде, фуражку с матовым козырьком, он и отбыл в портовые службы, по своим капитанским делам. А заодно и звать-приглашать в гости к себе на судно друзьяков. Тем времнем его «верный слуга» (на малых и средних рыболовецких судах уборка капитанской каюты — по морскому Уставу — вменена в обязанности судового кормильца), кок Робинзон тут же рьяно принялся на камбузе кудесить над дичью. И как всегда, бывая по приходу - подшофе, он бурчал себе под нос свою любимую песню отпетого бабника:

 

Когда море горит бирюзой,
загораются золотом снасти.
И она, не владея собою -
отдалась нахлынувшей страсти…

А как только растеклись по пирсу манящие запахи жаркого из лесной дичины, на судне — тут, как тут! — объявились и незваные гости, из бичующего сословия мореманов. И вот, зная слабинку завсегдатая портовых таверн и баров, они отрадно поманили своего заду-шевного кореша-кока булькающей бутылкой. И вложили ему - из рук в руки - целофано-вый пакет с парной тушкой, приправив ее приветственными, его же словами:

— Дружище, будь ласка! Пока суть, да дело, сваргань-ка нам, на скорую руку, закусь. Из крольчатины. Мы ее только что прикупили на нашей предпортовой толкучке.

— Будь, сделано, други! - отрадно буркнул кок Робинзон: скряга - в трезвости, и добрая душа - во хмелю.

И он, чтобы не томить себя обещанной чаркой, решил — от себя лично — побаловать своих закадычных «друзьяков». По-царски отпотчевать их подоспевшей «закусью» с капитанского стола! Ведь для опытного судового кока, как и для королевского повара, совсем было не трудно нарастить майонезом и поджаристо зарумянить хрустящую вкусную корочку на домашнем кролике — под натурального зайца. Но прежде, нашпиговав его кусочками соленого шпика, а затем еще и натерев слегка чесноком с душистой присыпкой из сухих можжевеловых ягод. В этом шутейном прегрешении было для него даже какое-то бесшабашное ухарство: каков я, мол, спец-молодец, кок Робинзон! Да тут само напоется в душе что-то эдакое, душещипательное. При этом он никогда не забудет и сам себя, «молодца», похвалить:

— Братва, все, будя у меня, как в лучших домах Лондона!

Так потом оно и случилось, как только на званый обед в каюту достопочтимого, удатливого в рыбацком фарте капитана Федотыча пожаловало портовое начальство. И надо сразу сказать, угощением хлебосольного хозяина-разведенца гости остались премного благодарными. На все лады расхваливая жаркое-дичь:

— И ужарился-то «косой», ну, по всем-то статьям!
— А лесом-то, как отдает, чертяка, аж без вина пьянит голову!
— Други мои! — возгордился польщенный похвалой капитан Федотыч. — Я всем и вся не устаю глаголить… Стоящий кок на судне – это тот же королевский повар при дворце Его Величества! А мой Робинзон — это и вовсе, особая стать: кок с царем в голове!

И тут же дока камбузных дел с заоблачных высот спустился на грешную землю:

— Знаю, на берегу — синюга из синюг… Готов, ради друга своего, спустить с себя последнюю тельняшку. Но при отходе в рейс - извините! Он никогда не забудет навестить рынок, чтобы, на кровные свои, купить нужных кореньев и всего прочего, чтобы придать харчу особый аромат. И непременно, в неизбывную память о своей земле - «Скобари», ра-зыщет и можжевеловых ягод. Вот она, дичина-то и отдает свежим лесом!

Синеглазый ильменец, будучи в благодушии, слыл среди моряков-рыбарей дальнего заплыва еще и великим затейником. Вот и на этот раз он решил — на ублаженное чрево — позабавить разлюбезное застолье. Четырьмя условно длинными звонками по судовому телеграфу востребовал к себе в каюту верноподданного кока Робинзона, чтобы отметить себя, собственным присутствием, перед гостями.

И тот вскоре предстал перед разомлевшим от довольства застольем в полном параде! В самолично сшитой из грубой парусины робе, с тщанием протравленной хлором. И в линялой тельняшке-безрукавке. Одеяние создавало живописный колорит с его полными волосатыми руками, татуированными крутобокими русалками с рыбьими хвостами и увитыми змеями-искусителями, припавшими к их полным грудям своими погаными пастями. На короткой толстой его шее была повязана не то алая косынка, не то откуда-то раздобытый линялый пионерский галстук. Один его глаз, по-пиратски, косо прикрывала черная повязка.

— Что повелишь, мой капитан? — на потеху гостям нарочито сиплым голосом испросил «кок-разбойник», круто приосаниваясь (а получилось — выпятил и без того большое пузо).
— Зиновий, дружище, уважь честную компанию! — так же в угоду гостей, ответствовал Федотыч, беря в руки свою неразлучную спутницу его холостяцкой жизни - обшарпанную гитару. И на разминку — «трень-брень!». И сразу взял - с припевом - плясовитый аккорд, столь любимый им, капитаном по прозванию «Новгородская Гуща»:

 

Ах, вы, сени, мои сени,
новые, кленовые,
да, сени - ясеневые…

- Мой капитан, за тебя и ради тебя я всегда готов взлететь к небесам на рее! - Все так же - картинно, запьянцовски, с придыхом, гаркнул кок Робинзон в набитой гостями капитан-ской каюте и лихо выдал, ужимистую топотуху на месте, чем до слез умилил кэпа Федотыча:

— Зиновий, злодей ты эдакий! Любяга ты моя. Да чтобы я делал без тебя на пароходе? Я всем и всюду про тебя глаголю, что «Робинзон» - не кликуха моего кока, а есть его фирменный знак спеца камбузных дел! И твоей жизненной планиды, Степаныч. - Капитан-добряк от переизбытка возвышенных чувствований, собственноручно поднес своему «любяге» - «на посошок» - полную чарку. За душевное расположение к его гостям.

Как раз столько и не доставало коку Робинзону, чтобы дойти до его береговой кондиции. А вскоре он, с длинным кухонно-разделочным ножом, как с казацкой саблей наголо, уже гонялся за «молодым» вахтенным мотористом, горлопаня во всю мочь… И на весь-то причал:

— Блин, порешу, щас, маслопупый!

А провинность вахтенного моториста была в том, что он, «молодой», не вовремя высунулся из-под крышки воздушной шахты машинного отделения, чтобы вдохнуть всей грудью воздушка-свежака. И на свою беду заприметил на бортдеке, под спасательным плотиком, окровавленную шкуру ловчего судового, черного кота Базилио. Еще утром исполнившего свой неспешный, но последний в жизни - «судовой обход». Над ним-то, лю-бимцем команды, и свершили садистскую хохму портовые бичи. А его дядька-пестун, кок Робинзон, выказал свое незаурядное мастерство, преобразуя «домашнего кролика» в «дары леса». Вот он-то, «молодой», и поднял первым переполох на судне:

- Братцы, полундра, кок Робинзон, попьяне, - скормил гостям кэпа нашего котяру Базилио! – Тут уж было, от чего осерчать застолью…

Пьяного бузотера тут же повязали и уложили отдыхать на промысловой палубе, под рыбным ящиком-накопителем. А по соседству с ним гости капитана, зацепившись как баграми, подбородками за фальшборт, дружно и громко рыгая, щедро прикармливали рыбу за бортом жареной кошатиной.

После такого неслыханного конфуза капитан Федотыч стал корить своего задушевного кореша со свойственной ему мягкостью кондовой «Новгородской Гущи»:

— Ай-яй, Степаныч, какую ж ты отмочил стыдобу. И не в обиду будь сказано. Никакой ты ни кок. А как есть пират Робинзон!

И как тут было не оскорбиться почтенному коку Робинзону. Ряженый моряк, раскосо вперяясь в знакомое ему до слез лицо капитана, и сильно икая, видно, силясь сказать что-то очень дельное. При этом, виновато соображая о содеянном, он, вдруг, (Бог ты мой!) на весь-то причал взвопиял по-кошачьи, с мартовским подвывом, словно оплакивая своего любимца:

— Мяу-рр-уу!

Что тут стряслось, что тут было. Будто исподтишка рванула противотанковая граната, ра-зом, опрокинув всех навзничь. Издивившиеся рыбари, схватившись за животы руками и, что есть мочи дубася каблуками палубу, изошлись в изнемогающих всхлипах:

— Ой, ой, братцы, пи… пи… — кто-то жалобно канючил, словно просил пить, но так и не нашел нужного слова… И с этой минуты, с того приснопамятного серенького дня предзимья удатливый в рыбацком фарте, синеглазый ильменец - капитан Федотыч, и его любимый доподлинно скобарской закваски кок Робинзон, высочайшей кухмистерской руки, и их старый сейнер с запоминающимся названием «КОРСАР» стали прозываться мореманами здешней «рыбкиной» конторы, с неизменным довеском большой буквы - «Мяу!»…

В завершение своеобразного «сантехминимума» - из ста тринадцати вопросов — и каждый на засыпку (например, как сохранить витамин «Д» при горячей обработке моркови?), какой сдает кок перед каждым выходом в море, в «дальний заплыв», Зиновий Степаныч повел гостя показывать свое камбузное хозяйство, где все блестело и все лежало на своих местах, по-штормовому.

— Запомни, коллега, пока на камбузе не летят на палубу сковороды и кастрюли, это еще не шторм. Поэтому при путевом коке команда как бы и не знает непогоды за бортом. - А глянув через открытую дверь коридора на круглые настенные часы в салоне, он щелкнул тумблером электрокипятильника и уже весь был в делах: — Вот и чай-полдник пора ста-вить. И что любо мне в море, так это то, что только продрал гляделки и ты, блин, уже на работе!

Потом он достал из рундука бумажный мешок и стал кидать в него расщедрившейся рукой румяные, как жареные поросята, буханки пышного духовитого хлеба, какого на берегу не купишь — ни в каком магазине и ни за какие деньги. Даже и за валюту. Но для этого надо было прежде стать коком Робинзоном. Кидал и благодушествовал:

— Это тебе, батенька ты мой, для зачина — на завтра и послезавтра. А дальше, как сказал бы твой старпом Гога Победоносец – с – копьем, будь уже - «сам, с усами!» И не боись, что первый блин выйдет комом. И всегда помни: удача — брага, неудача — квас. И что-бы ты сейчас изначально не состряпал, это и будет твоей точкой отчёта, от которой те-перь и будешь отплясывать, как от печки. А всякая печка, она, как, и норовистая баба. Пока не распробуешь сам, и не познаешь её, бестию.… Ну, а коли все увидел своими глазами, все услышанное – запомнил, тадысь, как говорится у моряков: «Нептун, тебе, трезубом в бок, кок Иона-кораблекрушенец!»

И уже прощаясь за руку - «по-корешам» - Зиновий Степаныч, как бы ненароком, участливо спросил его:

— Дак, как же ты, батенька, ты мой, докатился, до такой веселой житухи? Чтобы коро-тать свои, еще цветущие годики в узком пароходном «ящике: голова — ноги, ноги — голо-ва»? Молодых, понятное дело, тянет в море - романтика, как сказал бы наш кадровик ДЧД – Амба. Но, когда мужика, по башке - огреет сороковник, он уже не выбирает в жизни новые стежки-дорожки. А плывет по её течению, куда лихая вынесет! Шальная вертихвостка, поди, запудрила мозги? А увидев замешательство в собеседнике, он снисходительно отступился с расспросами:
— Ладно, коллега, потом откроешься сам, когда душа сама запросит этого. Потому-то на пароходе и нет запредельно-личных секретов. Ну, а коли и было у тебя на берегу, что-то не так в жизни, в море всегда найдется время — покаяться пред собой.

8. Пирог «КОПЕНГАГЕН»

На другие сутки они шли уже проливом в Северное море, на промысел. Пока свежа наука, «студент-салага» решился сразу на великое для себя действо - испечь пирожки на чай-полдник! Ему хотелось сделать что-то приятное для брадатой братвы. И вот, в самый разгар развезенной, без начала и конца, его стряпни, в дверь камбуза, как бы ненароком, заглянул пароходный балагур – рыбмастер. А по-пароходному, просто, Жора «Рыбкин». И с каким-то повышенным интересом спросил:

— Что это мы, кок Иона, тут варганим? — А заслышав про пирожки, он удивленно при-свистнул и дал дельный совет. — Только ты их не мельчи: пирожок - с «пальчик». А за-верни - «лапоток», чтобы схавал один, и отвались, черешня! - И озорно скаламбурил:

 

Ну, Матрена, прощевай!
Тесто я поставила, дак,
приходи ж, ко мне на чай.

«Черт возьми, как бы еще и кликуху не приляпали? На судне-напарнике: Робинзон, а тут — Матрена-Едрена! Чем не пара?» — обеспокоился кок Иона. Но совету обрадовался: «С лапотками-то, пожалуй, быстрее выйдет. Да еще и отметил про себя по-хозяйски: «И проку больше: «схавал один и - отвались черешня!»

И вот уже не пирожки с «пальчик», а «лапотки» стал варганить он по подсказке пароходного пересмешника. И делал все неукоснительно, как учили! Обминая тесто, время от времени, он задорно пришлепывал по колобку, высекая знакомые отголоски. А у самого не выходило из головы то, о чем поведал ему коллега кок Робинзон про его, святого тёзку, Иону - кораблекрушенца: «А вдруг эту моряцко-библейскую сагу знает и мой капитан-северянин, Федотыч, «суевер страшенный»?..

Прошло совсем немного времени, глянул рисковый экспериментатор камбузных дел на свои пирожковые «заготовки», уложенные на смазанный противень, поближе к плите — на расстаивание — и не узнал их. Раздавшись вширь, они и в рост пошли уже единым пирожищем! И этакая, до оторопи, чувствовалась в нем силища от чрезмерно вложенной, по незнанию, сдобной справы. А может, и от его усердия - просто перешлёпал колобок. И в нем невольно ворохнулась богохульная смешинка: «Заставь дурака молиться Богу, да он и лоб расшибет, от усердия». От греха подальше, кок Иона тут же сподобил противень в разогретую духовку, думая, что взбухшие — до неприличия его «лапотки», упекутся. И в жару примут свои прежние размеры.

А в это время, в коридоре, кто-то - гаркнул, во всю, луженую-перелуженую, голосину: — Слева по борту, датская столица Копенгаген! Воздушный перекресток Европы.

И салон, содрогавший от костяшек домино, сразу же заглох и опустел. Выбежал на палубу и кок Иона, до неприличия, весь усалапанный – в муке и тесте. И его неискушенному взору открылась заветно-недостижимая (для того времени) заграница! И что за чудеса, без всяких видимых и невидимых для него «железных занавесов». Если не считать идущих с грозным ревом на посадку — с интервалом в две минуты — «Боингов», пугающих все живое сигнальными красными огнями: «Берегись, зашибу!» Сам город же проглядывался в туманном промышленном смоге хаотической мозаикой из островерхих красных черепичных крыш.

А по борту, справа сбегал к проливу лесисто-городскими уступами-террасами шведский берег. Вот и вся была «заграница» для рыбарей дальнего заплыва тех времен.

Но и этой малостью не суждено было насладиться взору новоиспеченного кока, которого тут же прогнал с промысловой палубы хлестнувший, как кнут надсмотрщика, насмешли-вый голос Андрюхи Синдиского, в подражание старпому Гоги Победоносца – с - Копьем:

— Пэка-пэкарь, пыроги горат! - И верно, по всему судну, растекался пригоркло-домовитый вкусный дух.

Прибежал кок Иона к себе на камбуз, наполненный под самую завязку сизым чадом, от-крыл духовку и глазам своим не поверил. В чёрном чреве дышало жаром чудо-пирожище, упираясь, глянцевито-разрумяненным горбом - в верхний электро-нагреватель. Попробовал было подергать на себя противень, но тот и не подумал податься. У виновника такой - непреднамеренной оказии даже вырвался непроизвольный смешок над собой:

— Вот так упеклись - мои «лапотки»!

Предвкушая заранее потеху над неумёхой, следом за коком, «шумною толпою», сбежались все те, кто был на палубе. Напирая друг на дружку, бородачи плотно заставили проём двери камбуза своими, скалящимися — от уха до уха — физиономиями, участливо любопытствуя.

— Кок Иона, что, пирожок заклинило? — спросил пароходный насмехатель, Жора «Рыбкин». При этом, как бы в недоумении, пожимая плечами. Такого чуда еще никогда, мол, еще не видывали.
— Бхатцы! — нарочито бархотно картавя, выкрикнул тралмастер Николай Оя, тараща и без того лупасто-зыристые глазища, будто у лесного ушастого филина-пугача из совиного рода неясыти. И приставив ко лбу, над глазами, ладонь «козырьком», как делает впередсмотрящий, выдохнул свой замах: — Бхатцы, на хоризонте вижу пихог «Ко-пен-ха-хен»!
— Ур-ря! — дружно взвопияли брадатые зубоскалы, будто и впрямь увидели землю, после долгого плавания.

Но потешались-то рыбари зря. Пирог, вытащенный на противне из духовки вместе с выдвижным электронагревателем на разрумяненном горбу, оказался бесподобно вкусным. Его тут же разломали на куски и, обжигаясь, стали «хавать» на пробу. Кубовастый стармех, за его малый рост прозванный «дедулей Кубыней» (от слова - кубышка: что – вдоль, что – поперек), оглаживал округлое брюшко откровенного чревоугодника, аж прослезился от удовольствия, воздавая дифирамбы новому кормильцу, словно в честь сына Зевса, Диониса, бога виноградарства и виноделия…

— Ну, шеф, ну, шефуля, угодил, уважил-таки, чертяка! – И вдруг, о чем-то догадливо вспомнив, стукнул ладошкой по лбу и укатился к себе в каюту.

Вскоре он вернулся в салон, держа в руках обложку журнала «Огонек» с репродукцией пепельного окраса, на которой был изображен овальный барельеф римского императора, Юлия Гая Цезаря. Но его инициалы были свежо заклеены полоской бумаги, а по ней — черным по белому — размашисто выведено фломастером в новой редакции:

Наш шеф: Иона Гавр Цезарь!

— Ну, как? — спросил пароходный философ и книгочей, дед Кубыня, довольный своей выходкой, присобачивая журнальную обложку каким-то зверским клеем над камбузной амбразурой.
— Ух, ты! — первым нашелся Жора «Рыбкин», резко вскидывая взгляд и сравнивая обличие нового пароходного кормильца с далеким предком Вселенной. — Надо ж, один-то к одному! Братцы, да у нашего шефа и чело такое же — высокое! И стрижка короткая — спартанская…
— Да и нос завидный — по-мужикам! - заметил пароходный вещун Николай Оя. И он, взмахом рук призывая пароходную братву последовать его примеру, трижды торжествен-но отсалютовал: — Виват! Виват! Виват!

Вот так, Иона Веснин, со случайно — первого! — удатливого пирога, в одночасье стал судовым коком от Бога! Но и то правда, когда же он, немного поднаторев в своем новом ремесле и не без попечительства редкостного наставителя «Мастэра камбузных дел» Робинзона - «Мяу» с судна-напарника, несколько раз пытался повторить про себя: пирог «Копенгаген», но не тут-то было! Все получалось как-то не так, да не то. Видно, он - первородная «Новгородская Гуща», по незнанию кухмистерского дела, но по родовой смекалке своего отца, Гаврилы-Мастака деревянных дел, не скупясь вбухал в тесто нужной справы: дрожжей, масла, яиц. И всего прочего, без чего у него не могла бы родиться госпожа удача. От неё-то он потом и отплясывал, как от печки, на своем новом жизненном поприще. В угоду рыбарей дальнего заплыва.

И это еще раз подтверждает, как витиевато высказался на этот счет старпом «Рыбкиной» конторы Гога Победоносец – с – копьем: «КУЛИНАРЫЯ - родная мать всем камбузным хлопотам и порядка на судне. Высочайшее искусство!»

9. БОЛЬШОЙ АВРАЛ

Фотография

Долго ль, скоро ль, наконец-таки и завершился затянувшийся «спаренный» рейс. Без малого целый год, упираясь рогом, «пахали» рыбари дальнего заплыва без выходных и праздников. И что удивительно, прошел же он – день за днем - как одни, нескочаемые сутки. С их постоянными – «обязательными!» - подхватами, в неизбывной заботе и в благостно-неугасном бдении о доме родном. В чутких, коротких снах , в немногие часы досуга, после тяжкого топтания и непотребного ора, на уходящей из-под ног мокрой палубе. И не по какому-то там злому умыслу, а скорее, для связки слов, ладившегося промеж себя мужского сообщества. А потом, «в отрубе», дрыхали без задних ног в своих «космических ящиках»…

Сегодня в салоне, за утренним чаем, капитан-северянин, напирая на букву «О», объявил новость – «с бородой», которую устали уже ждать:

- Ну, вот, робятушки, наконец-таки, и – шабаш нашей долгой рыбалке – за тремя морями, - сказал он как-то буднично и по-деловому продолжал. - Сейчас выйдем на чистую воду, без показаний – какой-либо живности на гидролокаторе, «высыплем» в океан невод, на час-другой, пополоскаться перед дальней дорогой, чтобы на переходе не завонял дурно - тухлой рыбой. И после обеда уже «попылим» к родным берегам. То-то, поди - заждались нас, наши ненаглядные женушки и невесты…

Его уравновешенное вступление к инструктажу по переходу океана перехватил горячий уроженец Кавказа, старпом Гога Гогашвили. А по-пароходному, как мы уже знаем, Гога Победоносец - с - Копьем, со свойственным ему пафосом текущего момента. При этом букву «е» - избирательно, округляя на большое «О»:

- Всэм! Всэм! Всэм! Бэз раскачки и какой-либо расслабухи прыступить к – Большому авралу, прибираясь, как к Христову дню. А на палубе и в трюме - всО! – закрэпить «по-штормовому», трудовых будней. При этом, свято помня, чтобы, потом, средь океана, нэ пришлось бы кивать Яну – на Ивана, а Ивану - на Яна… Вопросы?

Он строго, по-орлиному, еще раз, оглядывает знакомые – до слез – лица бородатых, «за-тюканных» - работишкой палубников. И тут же ответил за всех – сам. Своей излюбленной тирадой, годящейся, по его разумению, на все случаи судовой жизни:

- Вопросов – нэт! Их и нэ должно быть, ибо в «Рыбкином» флоте – ныкто, ны за кого, ни-чего нэ делает. Потому и спрос у каждого, довэдись угораздить – без приглашений - пожа-ловать к Нэптуну в гости, - прэжде всего - с самого себя… Вопросы? - И старпом, резко закончил свой инструктаж: - ВсО!

Вот, под это-то, итогово-напутственное слово и вбежал в салон с биноклем на груди, весь издыханный акустик Вася – Мудрая Мордва, который все утро бдел с верхнего мостика мертвую зыбь океана (отголоски далекого шторма). И как мальчишка, азартно взвопиял:

- Братцы-кролики, птички-невелички летают! А одуревшая, брачная «верховодка», прямо-таки, зараза, прёт столбом из синих глубин. Да так, аж океан кипит икряной белью. Сейчас прощелкал в рубке на гидролокаторе – тьма рыбы! Без балды говорю, тонн сто можно хапнуть скумбрии – на посошок!
- Василий, бери выше, теперь все равно никто не узнает про нашу непойманную «золо-тую» рыбку, - смеются рыбари, молодцевато передергивая плечами в преддверии скорой встречи с домом.

И на манер старпома Гоги вразумляют неуёмного рыбаря:

- ВсО! Васа, всО!

Акустику же неймётся, продолжал канючить:

- Кэп, может, все-таки, черпанем еще разок. Говорю, на посошок!
- Василий, не заводись, - по-доброму строжит седой капитан, смахивающей своей еще крепкой статью на Светлейшего князя Смоленского, генерал-фельдмаршала Кутузова на тайной вечере в Филях (из кинофильма «Война и мир»). Сейчас ему только и не доставало черной косой повязки на глазе, да твердо изречь, как непреклонный завет в сложившейся обстановке: «За битые горшки – отвечать мне!»

Что он и сделал:

- Не можно нам, други хорошие, более торчать тут, средь вод неоглядных. «Добро» уже получено от Его Сиятельства князя Калининградского (начальника промысла): «сматывать удочки». Да и со сдачей рыбы – худо. Сами знаете, путина в разгаре. Вот как ты тут канючишь, - втолковывал капитан, ошалевшему акустику от видения за бортом - «хапнем» сейчас сдуру сотню тонн, да так и врастем неводом в океан, будто пуповиной - в мамкину письку. На неделю – не меньше! А у нас уже – радио-депеша «отбита» домой. О приходе в родной порт, в точно означенное время. Такие вот пироги, други вы мои - хОрошие!
- Ну, всегда-то, так! – скорее для порядка сердится акустик-дока, глаза и уши судна, со своей, какой-то детской улыбочкой. За которую, он и прозывается командой, любя, по-мимо, «Мудрая Мордва» еще и - «Васей-Младенцем». – Только вышли на «Большую ры-бу», и нате: «сматывай удочки!». Непорядок, братцы-кролики, непорядок…

Бурчит этак, шутейно-всерьез, акустик, а сам уже наливает крепчайшего «чайковского» в свою персональную «круженцию». Которую для видимой крепости – под «чифир», сам не моет её с питьевой содой и уважаемому коку-чистоплюю не дает этого делать. Поэтому она у него и залубенела изнутри от чайного налета до вороненой черни. И носил он ее всегда при себе, как маузер, пристегнутый к брючному ремню на изысканный поводок в виде змейки-медянки - о двух головах - блестках-карабинах на концах. Поэтому акустик сейнера всегда был при чае - «свежаке». Благо в коридоре жилой надстройки – круглосуточно исправно работал электрокипятильник. А заваркой он пользовался сугубо личной – через судовую каптерку-«лавочку». И самых-то высших сортов, какие были на борту плав-базы «БАЛТИКА». Таков уж он был: Вася – Мудрая Мордва…

Старый, латаный трудяга-сейнер «КОРСАР» (гэдээровской постройки). Дав-но уже сменивший, петрозаводских «Мартынов» МРТ-р (малый рыболовный траулер - рефрижератор). За долгий сдвоенный рейс, покрытый едучей ржой и заросший сплошь ракушками по самую синюю черту «ватерлинии» и выше, бежит «на-полном!», по-черепашьи. С поиском «чистой воды», без каких-либо рыбных показаний на гидролокаторе по спадающей мертвой зыби. Играющей, живой серебристой рябью нерестившейся «верховодки»**, над которой неутомимо «шустрили» птички-невелички***. Стайками они вспархивали и тут же снова садились в трепещущую рыбную бучу, расцвеченную разноцветными «солнцами» вспученных медуз среди плавающих зеленых водорослей, откочевавших во время шторма от подводных отмелей-банок на океанских нагульных пастбищах, что для всего живого под водой.

И все же это были особые касатки, по Божьему промыслу - с плавательными перепонками на лапках-«грудках», будто у уток, потому, как они кормятся икрой вдали от своих скаль-ных гнездовий на рыбных нерестилищах. Своим появлением на них они, не ведая того, и сами становятся, себе во зло, «наводчиками» на своих щедрых кормилиц – икряную скумбрию, подставляя её на жор большим морским рыбам. А так же и хищным крылатым побирухам – чайкам. И особенно, их собратьям, прожорливым увальням-бакланам, кото-рые, слету вламываются в нерестовый косяк. В, так называемый, заломный невод, где рыбы невпроворот. И до того наглотаются трепещущего живья, что потом, не могут сразу взлететь с воды. И долго жируют, находясь на плаву, пока хоть немного не переварится в них переведенное зря добро.

На этот счет у бывалого капитана-северянина, одного из славных выходцев «Ильменско-Новгородской «Гущи», умудренного жизнью и земными делами, была про запас любимая притча:

- «В море, как и на земле, и в небе – кто-то да кого-то ест, если не сказать, «жрет»! - И дотошный Федотыч при этом всегда уточнял: - «Таков уж непреложный закон жизни. В море рыба кормится рыбой, а на земле человек – человеком»…

Под настроение он мог и продолжить разговор - на излюбленную тему:

«И всё же, главный враг всему живому на земле, на море и в небе был, есть и будет двуногий ловец удачи со своим неуёмным жором себе потребу. На что обратил особое внимание ещё на заре христианства великий философ-писатель Анней Сенека. В «нравственных письмах», обращаясь к своему двойнику Луцилию». И он всегда с удовольствием читал на память монологи из его книги: «А теперь я, Анней Сенека, перейду к Вам, Луцилий». (А стало быть, и к нам, живущим и поныне - делал пояснение наш современник, спустя два тысячелетия). И продолжал читать далее: «Ваше обжорство, бездонное и ненасытное, обыскивает моря и земли. Здесь закидывают крючки, там ставят силки и всевозможные тенёта, не жалея труда на преследование дичи и оставляя в покое лишь ту, которой вы пресытились»…

…«Вы, Луцилий, несчастны, ибо сами не понимаете, что голод Ваш - больше Вашей же утробы! Говори это и другим, чтобы, говоря так, услышать и самому, пиши, чтобы самому читать, когда пишешь. И всё относи к нравам для обуздания неистовых страстей. Учись для того, чтобы знать не больше, а лучше. Будь здоров!»

Наперерез сейнеру – в милях двух по траверзу – катилась белопенная фаланга дельфинов. Вблизи это впечатляющее зрелище. Пары взрослых особей, во всеобщем согласии косяка, охранительно сопровождали своих полуметровых, забавных, как все дети, лупоглазых дельфинят. В перекрестно-косых, больших прыжках над поверхностью океана, взбученной ими, с брызгами, в белую кипень, они, как бы вплетали их «ромбами» - в живую «косу» - из своих, увертливо-литых туловов.

Так взрослые, охранительно стерегли своих чад от зубастых пастей кровожадных акул, шнырявших вокруг косяка грозными торпедами. И выходит, что дельфины - разумные существа, коли, они узнают и помнят в лицо своих дитятей и не хотят их ни терять, ни путать ни с чьими чадами, даже в таком неоглядном океане. Несмотря ни на какие опасности. От такой трогательности отношения больших млекопитающих существ к своему потомству очень хочется верить, что человек, когда-то во тьме кромешной несчетных тысячелетий тому назад, эволюционным путем, по утверждению светил от науки, произошёл от этих, разумно-заботливых «мам» и «пап». А не от противных, голозадых, настырно-окаянных, лохматых «облезьян». Которым бы, ну никогда и ни за что, не дотумкаться спасать человека, попавшего в беду на водах! А благородный, его величество дельфин - первый друг и товарищ, всегда готовый подставить свое надежное, литое «плечо»…

Но вот, улеглась-таки и мертвая океанская зыбь. Уплыли куда-то в далекие дали по своим делам и наши «младшие» братья - дельфины. И вода за бортом заметно просветлела, так как кончились и планктонные поля, на которых перестали играть живой серебристой рябью и брачные косяки скумбрии. Сразу куда-то подевались и юркие птички-невелички.

А вот ненасытные увальни-бакланы, все еще зримо поднимаясь ввысь, повернули уже обратно к водной окраине Великого материка, сдвинутого из двух всеселенских полушарий, зорко выискивая новые рыбные нерестилища на поживу себе…

И вдруг на удатливого капитана, стоявшего на крыле рубки, накатило просветление:

- Вот так, рОбятушки, цепляясь, друг за друга, в матери-природе, все взаимосвязано, образуя по Божьему промыслу – одно – целое и неделимое. Убери какое-то звено из этой живой цепи и все обрушится в тартарары…

Вскоре он дал знак рукой старпому, стоявшему в рубке, на мостике у штурвала, и судно сбросило ход. Матерый морской волк, капитан Федотыч, благодушествуя, напирая на букву «о», что говорило об его отменном настроении, поставил точку в затянувшейся почти на целый год рыбалке:

- Ну, что ж, робятушки, и почнем внавершье играть в «маневры». То есть, метать невод, как бы понарошку…

Ох, уж этот капитан-северянин с густым замесом на «Новгородской «Гуще». Говорит, этак, под простака, а на самом-то деле, он - артист, да еще какой!

Он хорошо знает, что на судне ничего не делается «понарошку», даже в поучительных це-лях. При той же выборке невода не свалишь же его, как попадя, «горой» на корме. А надо его уложить с умом, круговыми петлями, как бы возводя курок, всегда готовый к бою. И так все неукоснительно исполняется, хоть в - сотый раз, после схваченного «пустыря», когда невод приходит с одной тиной морскою. И не просто, а как надо, как велит судовой устав…

Потому-то старпом из старпомов «Рыбкиной» конторы Гога Победоносец - с - Копьем, после очередного инструктажа, никогда не забудет спросить команду «на засыпку»: - «Вопросы?» - хотя хорошо знает, что вопросов в данном случае нет! А есть одно голое дело, которое надлежит сотворить строго от и до.. И в первую очередь, тре-бовательно к себе, тут шутки прочь!

Капитан еще раз строго и броско окидывает палубу наметанным глазом, как бы отыскивая какую-либо помеху при отдаче невода, тем паче, в последний раз, хотя и - «понарошку», перед Большим авралом.

Да, помех – нет. Команда, вышколенная за долгий «спаренный» рейс, сама всё знает, когда, как и что надо делать перед ожидаемым заметом.

И вот уже начали свой томительный отчет секунды-мгновения, стрёкота эхолота, которого никто не слышал, зато до озноба все чувствовали, что их время пошло! Но никто не кричит с палубы запанибрата капитану: кэп, валяй, поехали! Фамильярничать с главным кормчим на судне, боже, упаси! Ибо он, и только он, в ответе за все «битые горшки» в рейсе. Капитан на судне – это олицетворение флага страны, под которым ходит вся команда. Да и их домочадцы в далекой дали от дома денно и нощно молят им удачи - поймать «золотую рыбку»…

Видно, вычислив в уме, что пора, капитан резким взмахом руки дал знак вахтенному штурману в рубке у пульта, что означало: «с Богом – поехали!». Над успокоенным, было, океаном тревожно зашелся ревун: «тата, тата!». Почти одновременно взревел на «полный вперед!» главный двигатель. Палубная команда, отставив все дела, сразу же заняла – каждый своё расчетное место по правому, «рабочему», борту. Но первым же, кто подхватился на зов тревоги, был неказистый с виду пёс Курат. Со звонким лаем, вторя ревуну, он понесся по коридору жилой надстройки, чутко, на какие-то мгновения, вслушиваясь, востря уши, перед каждой дверью каюты, не замешкался ли кто, обуваясь-одеваясь, из его старших братьев?

Потом, наделав шороху в подпалубной каюте-многоместке, что под синей чертой «ватерлинии, где обитают палубные матросы-«рабы», пулей взлетает по крутому черному трапу на шлюпочную палубу-бортдек, чтобы самолично удостовериться на месте ли курковой невода. Да, Димка-Цыган не только был на месте, но он уже успел перехватить навостренным ножом капроновый фал, крепящий на весу, над океаном, парусиновый якорь-«парашют» в виде сложенного зонта с грузилом на конце. Падая вниз, он под напором встречной воды резко распускается, тем самым удерживая на месте подборы невода, к которым и крепится на карабин брезентовый якорь-«парашют». Таким образом, и происходит «сталкивание» невода со шлюпочной палубы сейнера. Под луженый-перелуженый в предпортовых тавернах и кабаках голос «куркового» Димки-Цыгана, пытавшегося перешибить грохот падающих в океан подбор из стальных тросов, на которые было немало нанизано дорогостоящего добра. На верхней - бессчетно пенопластовых поплавков-балбер и стеклянных шаров-кухтылей. На нижней - более четырех тонн свинцовых грузил. А на «стяжном» капроновом конце, почти в руку толщиной, нашли свое место полторы сотни бронзовых разъемных колец-карабинов, весом каждый около пяти килограммов. Да и капроновой «сети-Дели» немало лежало тут «горой» - два больших автомобильных кузова с верхом! Потому-то и стоит невод недешево... Ох, недешево! Но и его нередко теряют рыбари на донных зацепах, Бог знает на каких? Хотя и океан – большой…

- Невод - пшо-О-л! – давая о себе знать, как в трубу, гудел «курковой» Димка-Цыган, будто на небесах - сам архангел Гавриил!
- Пшо-О-л невод! – отзываются все остальные палубники по цепочке, те кому надлежало быть на своем штатном месте по правому борту.

Так началась работа, нетерпящая никакой промашки и никакого мелкого недогляда. Старина-сейнер, выкладываясь на больших оборотах, бежит по заданному курсом кругу этак площадью с международный стадион, обставляя его капроновой сетью-Делью, с глубинной стенкой до трехсот метров.

- «Океанский «кошелек», братцы вы мои, это вам не шелковая исподница выше коленок отчаянной блудницы!» - как любит иногда в таверне масштабно козырнуть перед береговыми корешами один из наипервейших настройщиков уловистых неводов в «Рыбкиной» конторе, дриф Калистрат Огурцов. А для краткости, просто: Огурец, но, зато, с большой буквы.

Обежав заданный круг, сейнер прибывает в точку падения «парусинового парашю-та-якоря»: откуда вышел, туда и пришёл. Днём, при солнышке, как сегодня, когда рыбалка, как бы еще и понарошку, может, оно и не трудно проделать такой вояж для тренированного кормчего Федотыча с его природной закваской. Но днём ловится нерестовая, (одуревшая) рыбка визуально, когда ты её видишь с крыла рубки даже без бинокля. А ведь, основной океанский промысел происходит с ночным поиском по чутким гидролокаторам. Нередко при волнении океана, ориентируясь на крохотный маячок, что сродни карманному фонарику установленному на буе «парусинового якоря». Тут запросто можно схватить «пустырь». И то того хуже - запутаться в собственном неводе. Да ещё сделать и намотку дели на гребной винт, что не приведи Бог. Ведь этак недолго и погнуть его можно. Удатливый в рыбацком фарте капитан всегда может ненароком схлопотать о себе нелестное словцо, словно брошенное псу под хвост: мазило, вместо гордого слова -мастак! Вот почему и седеют рано капитаны. А многим и вовсе не суждено бывает дотянуть до заслуженного пенсионного отдыха. Но об этом лучше не думать…

Если и было в рейсе, что-то не так, но скоро, совсем скоро все прорастает быльём, как только старина «Корсар» возьмет курс к родным берегам. И всего-то осталось в последний раз выбрать невод, виноват, «кошелек», который «высыпан» в океан на промывку перед дальней дорогой, чтобы не завонял дурно тухлой рыбой. И оставлен не закрытым на «замок», как пустой амбар. Это, когда кольца–карабины на стяжном ка-проновом конце не собраны в один пучок. Погуляй, мол, заблудшая рыбка в большой ка-проновой ловушке, поставленной на тебя двуногим хитрюгой, человеком. Погляди, подивись, мол, рыбка, как объегоривают тебя большие мураши – человеки. И можешь снова выйти на волю через пока не запертое «дно»…

- ВсО, Васа, всО! – по-старпомовски добродушно шутят рыбари промеж себя, сбрасывая с себя робы. Затем из шланга моют руки, заодно споласкивают и свои ушастые сапожищи-наколенники и гурьбой валят в салон. Да и аппетит уже разыгрался знатно от камбузных запахов, вызывая благостные размышления:
- Братцы, а наш новенький-то кормилец набирает обороты…
- Нормальный ход! В будущий рейс пойдем уже с надежным шефом – Ионой Гавр Цеза-рем!
- А ведь, право, он у нас шибко смахивает на нашего далекого предка, сына человечьего, римского императора…

Оживление наблюдалось с приходом на судно новенького, кока с двумя дарственными книгами. Одна от жены, все приданое Тоси-Кнопки: «КУЛИНАРИЯ», которое ей подарили на матросской свадьбе в вечер на Вальпургиевую ночь с 30 апреля на 1 мая, о чем они не догадывались, и никто не подсказал… Другая – от московского поэта, тогдашнего уже жителя благословенного города вековых лип у моря Пярну - Давида Самойлова: «НРАВСТВЕННЫЕ ПИСЬМА К ЛУЦИЛИЮ» древнеримского философа-писателя Луция Анней СЕНЕКИ. И команда, враз, повально «заболела» этими трактатами. Кок-неумёха – вынужденно сдружился с книжищей в тысячу страниц, ибо умел состряпать только два блюда - зажарить яичницу и отварить пельмени. Но то и другое у него получалось хуже некуда. Яичница подгорала и не хотела сниматься со сковороды, а пельмени разваривались в прах. В обоих случаях – на первых порах – он никак не мог определиться во времени приготовления.… Ну, а за другую книгу, философскую, сразу уцепились, как лесные клещи, пароходные книгочеи. Особенно «дед» Кубыня. И капитан «Новгородская Гуща», одаривая членов команды именами древнеримских персонажей…

После отменного обеда, но надо думать, ещё не последнего в этом затянувшемся рейсе и не «самого-самого», который предстоит им ещё отведать в день прихода в родной порт, бородачи, довольные всем и вся, вновь выкатываются шумною толпою на промысловую палубу. Для начала - перекурить и освежиться на ласковом воздушке мор-ской благодати. Настоянной на целебном йоде, которого, жили-были и вдруг обнаружили, что его катастрофически не достает всему человечеству… А затем порешили перед дальней дорогой, «на посошок», ещё и соснуть часок, до чая-полдника, благо было время до выборки невода после его промывки…

Привычно бросаешь взгляды на знакомые океанские просторы, а на что там ещё было смотреть, если, куда ни глянь, как в песне: «вода, вода, кругом - вода». И вдруг уви-дели за бортом цветное видение, от которого чуть было всех не хватил «кондратий» …На пунктирно обозначенной поплавками-балберами внутренней водной глади поставленного невода, в гордом одиночестве – подумать только – гуляет, сама по себе, заветная мечта каждого рыбаря дальнего заплыва, собственной персоной – мечь-рыба! Вальяжно повиливая огромным серпастым хвостом нежно-сиреневого окраса, она выгуливала себя, как на водном подиуме, наполовину выйдя из воды. Если бы её, живую, переложить на графический мягкий ватман (да и без него обошлись бы!), она была бы само совершество матушки-природы! Слегка угловатая небольшая голова с роговым наростом в виде обоюдосторонней метровой рапиры вместо носа. Безупречно сложенное, на вид литое тулово с золотисто-серебристым отливом, в длину не мене двух саженей размашистого мужика (да и обхватить её со спины, пожалуй, не смог бы он своими загребущими ручищами) было многажды перепоясано поперёк ещё и нежно-сиреневыми полосами шириной в среднюю ладонь. Но венцом же Божьего промысла дивной рыбищи был все-таки спинной плавник, поднятый веером на аршинную высоту. Междуигловая слюдистая зеленовато-сиреневая перепонка до боли глаз искрилась крупными каплями ядреной морской воды, прошитыми насквозь лучами полуденного солнца, от чего плавник смахивал на живой витраж, убранный алмазной россыпью…

Только не надо думать, что привалившаяся госпожа удача была для бывалых рыбарей какой-то невидалью. Изредка, не в каждом рейсе, попадалось и такое чудо-юдо. Но не такая же громадина!

- Тьфу! Тьфу! – сплёвывая через левое плечо, первым опамятовался от потрясения дриф Калистрат Огурцов. В своем неповторимом, порыжевшем от солнца, дождей и прочих рыбацких невзгод и всех радостей, кепце. С каким-то замысловато, скрюченным хвостиком на маковке. Что и сделало мастера уловистых кошельков-неводов, для простоты обращения с ним, Огурцом с большой буквы!

А Огурец, по новгородской притче, он, как и добрый молодец, каким изначально ему суждено было задаться, таким он и воздастся. «Тут и к дьяку не ходи!». И дриф-то, Огурец с большой буквы, первым очнулся от наваждения и воззопил, как ужаленный:

- Ну, что, коробочки-то свои раскрыли? Офигели, что ли все! Привалило такое чудо-юдо, а у нас и кошелек**** ещё стоит разъятым – без дна…
- Лебедка! – надсаживаясь до хрипоты выкрикнул одуревший от привалившейся на дур-минку удачи дриф. По давней шелопутной привычке, он сорвал с головы свой многострадальный кепец, бросил его себе в ноги и стал на радостях плясовито топтать его, похваляясь:
- Ну, что я вам говорил, черти полосатые? Рано или поздно, заловлю вам «золотую рыбку», что вы все несусветно офигеете!
- Пшо-О-л стяжной! – включая палубную лебедку, басисто отозвался помощник дрифа Николай Оя. А по-пароходному прозванный «Лесной Див» за его все схватывающие на лету и понимающие, мол, что к чему, лупасто-зыристые, сторожкие глазища. То есть, ушастый филин.
- Пшо-О-л стяжной! – повторился лебедчик, что означало: «команда принята и исполнена!».

От криков и железного гула, заработавшей палубной лебедки (будто загрохотала старо-давняя колхозная конная молотилка на гумне), залетная гостья в кошельке, что был пока ещё без «дна», игриво и шлепко брязнулась цветастым хвостом-секирой по упругой океанской воде, и …была такова. Чуть было разом не укоротив «жисть-жистянку» всей палубной команде. Но слава Богу, не с концами ушла. А лишь целиком – туловом – по верхний плавник-парус – вошла в родную стихию, подсвеченную мягкой глубинной синевой, отчего она стала ещё краше. Да настолько, что и дрифа Огурца «загнала в угол», который не нашел иного, на радостях, как складно матюгнуться. А затем понес он какую-то околесицу. Про своих портовых чувих, сравнивая их с царицей-рыбищей. На что помощник дрифа, Лесной Див, так гаркнул на него, что испугал сам себя:

- Заткнись, бабник несчастный! – И он суеверно, трижды сплюнул через левое плечо, оп-равдываясь. – Чуть рыбину из-за тебя - не испугал…

И опять все обошлось. Чудо-рыбища продолжала выгуливать себя пока в открытом неводе, привораживая зевак своей красотищей. Да, что там, в родной стихии… Даже морской пучеглазый, зеленовато-полосатый ёрш-растопыра с шевелящими передними плавниками, что будто лохматые усы у отпетого пирата, густо нафабренные темно-красной охрой, кажется таким пижоном, что нет слов сказать, каков форсун-разбойник! Что же подумать о царствующей особе из гарема его величества Нептуна - меч-рыбе. Об этом даже и обмолвиться вслух было страшно, абы не сглазить…

- Живей, братцы, живей! – ниспадая до шепота в голосе, подгонял дриф Огурец своих рас-торопно-ухватистых помощников. – Пшо-О-л стяжной, Пшо-О-л! – от нежданного волне-ния с его лица катился градом пот, заливая ему глаза.

Казалось, само время остановилось. Но вот, наконец-то, вернулся из темных глубин океана, забрезжив удачей, и первый посланец - бронзовый разъемный карабин. Его по ходу тут же снимают с капронового стяжного конца почти в руку толщиной и перевооружают «на отдых» на стальной трос, натянутый, как запасной путь на «железке», с внутренней стороны рабочего борта. А когда все карабины были сняты, дриф Калистрат не сдержался от восторга, богохульно обнес себя крестом всей пятернёй:

- Ура, кошелёк на замке! Теперь «золотая рыбка» – наша – черт побери!
- Огурец, заткнись и не богохульствуй! – бесцеремонно зыкнул на своего прямого стар-шего, лебедчик Николай Оя. – Цыплят по осени считают…
- ВсО, рэбята, всО! – по-старпомовски повинился дриф и от сглазу опять трижды сплюнул через левое плечо, талдыча заклинание из раннего детства: - Ключки-мочки, закройте мои щёчки – ам!
- Так-то вернее будет, - забурчали палубники, но дело своё помнили.
– Бабушка ещё надвое сказала, а он несёт языком черт-те что: «золотая рыбка» уже наша!

Огурец, хотя и умолк, но не надолго. Его прямо-таки распирало от словоохотливости. К тому же, по своей натуре, он был окаянный бабник, оттого и хвастун и несносный, каких не знал ещё белый свет:

- Мужики, коли привалила нам такая везуха, то теперь весь переход к дому будем жить, как белые люди: виски, ром, кубинские сигары. Да ещё и домой – на гостинец - останется по немалому шмату ресторанного деликатеса. Лично от самого Нептуна. Ведь наша «золотая» дуреха, как пить дать, потянет не на одну сотню «кг»! Не считая, сколько ж красной крупнозернистой икры таится в брюхе нашей чувихи, ура! Ура!
- Огурец, ври да не завирайся, - кто-то из палубников одернул краснобая, но тот, как бы и не слышал подначки над ним, продолжая на радостях травить напропалую:
- И покупатель на такой товар всегда найдется даже в открытом океане. Ух, как лихо чен-чевать будем, со встречными и обгоняющими торгашами. Так что у меня при заходе на Канарские острова в благословенный Санта-Круз будет свободная валюта на покупку кружевных дамских трусиков «неделька» - своим чувихам. Для личного воздевания на их прекрасные ножки!
- Калистрат, коли ты у нас такой большой спец в дамских тонкостях, ты ответь мне. Вер-нее, моей жене, которой я, не в пример тебе, каждый раз, по приходу с моря, привожу в подарок из-за «бугра» соблазнительные для неё безразмерные «недельки» - на её не-объятную «помпадуру». Так вот, почему в тех кружевных комплектах недостача? Вместо семи штук, оказывается только шесть образцов, с пометкой каждого дня рабочей недели. А «воскресенья» как не бывало.
- А все оттого, что в загранке чувихи грешат только по будням. Потому и нет в тех ком-плектах, означенных воскресной прописью, трусиков. Ибо за бугром у женского полу нет тайн от Бога. Потому и стыдиться там грешницам нечего. По воскресеньям там чувихи ходят в церковь без трусиков, - нес несусветную чушь дриф Огурец.

На что уж терпеливый капитан Федотыч и он не сдержался:

- Калистратушка, что-то ты сегодня, братец, сильно раздухарился у нас? К добру ли это? – И продолжил назидательно, обращаясь уже к команде. - А вот меня, рОбятушки, призна-юсь, не очень-то радует такая госпожа удача. Сейчас говорю с вами, а сам думаю: с чего бы это она, такая всегда желанная и, как несносная блудница, неуловимая, сама по доброй волюшке шастнула в раскрытый наш кошелёк? А может она, добрая душа, вдруг вышла на нас по-хорошему «попрощаться», а мы поступили с ней по-басурмански. Мало того, она сыграла с нами в поддавки. Мы же замыслили сотворить на ней чёрный бизнес. Как-то некрасиво получается с нашей стороны.… Да ещё в такой-то день, когда «сматываем удочки» перед дальней дорогой к дому. А вдруг, это какое-то черное знаменье нам дано свыше. Кто, что знает про это?

Такой вот он был и есть капитан Федотыч, чесняга из чесняг.… Но зато и суевер страшенный, не приведи, Господи! Во время замета ни за что не позволит коку объявиться на промысловой палубе в поварском колпаке. По его убеждению - это худая примета «на обрыв невода».

- К тому же, рОбятушки, не забывайтесь, что у нас на борту находится на своей «пастушьей череде» наш уважаемый «Помпа», - продолжал наставлять, умудрённый жиз-нью, капитан-дока. – Так что, прошу, чтобы на судне у нас, было все путем! Запомните, чтоб никаких, «ченчеваний» на переходе!

Из рубки донесся голос первого помощника капитана – соглядатая от патркома, хитрюги из хитрюг:

- Я, лично, ничего не видел, ничего не слышал, ничего не знаю. Я работаю со служебны-ми документами!
- Наш преподобный, безбородый батюшка - партийный Помпа готовит себе бумажные «подтирки». Строчит на нас, грешных, халявные доносы, кто и как себя вел в «загранке», - посмеялся негромко кто-то из палубников.
- Да-да! Отчитывается о проделанной работе в рейсе…
- Прекратить базар! – осердился Федотыч. – Не след вам, рОбятушки, заводить такие тары-бары при своем капитане. Как-то не хорошо получается. Наш Помпа, хоть он и без бороды и рясы, но он и для капитана, как и для всей команды – «святой преподобный отече»! На пароходе каждый делает свое дело, на этом стоял, стоит и будет стоять наш Рыбкин флот!

Федотыч качнул массивной седой «кутузовской» головой и перешёл на отецкий тон: - Что-то мы, сегодня рОбятушки, лихо загоношились с нашей «золотой рыбкой». А не поступить бы нам с ней по уму-разуму, раз он дан нам, человекам, в большой дар.

- Это, по какому, такому – «уму-разуму»? – переспросил дриф, словно заподозрив, что-то неладное.
- А по такому, что рыбка-то эта, как мне мнится, непростая. А теперь, может статься, и последняя, какой мы видим её во всей красе на всю Атлантику-романтику и чудесное те-чение Гольфстрим.
- Ну и что? – непочтительно, с досадой огрызнулся дриф Огурец, подгоняя палубников: - Живей, живей, мужики! Хотя бы, ради того домой «попылим», как белые люди!
- Калистрат, говори – точнее. Следуя твоей подсказке, с промысла снимемся не как добрые люди, а как ненасытные бакланы, которые всегда готовы все проглотить-сожрать вокруг себя! – вдруг вспылил капитан.

И тут же просительно обратился к команде:

- Робятушки, и на самом деле, может, всё-таки не стоит брать нам на душу тяжкий грех. Такую-то красу-рыбищу, взять да и извести на какие-то там кружевные бабские пантало-ны, как задумал наш дриф-балобол себе на греховную утеху… Может, отпустим мы её с миром? Плыви, мол, «золотая рыбка», на все четыре стороны – океан большой! К тому ж она ведь приплыла к нам по своей волюшке. Пусть сама и уплывает от нас. И далее будет плодиться в радость себе и нам своими породными существами. Мы и без того столько всего живого изловили на свой ненасытный человеческий жор, что и представить себе страшно. Помню, - продолжал буднично капитан, - в Северном море по производственному заданию тралили мы сельдь. А нам, как назло, валила треска, которую мы вынуждены были сдавать на плавбазу «на муку» почти задаром. Нате, Боже, что нам не гоже! И недели две мы преступно изводили бесценную товарную продукцию на удобрение. Зато – по плану! Так вот, может, повинимся перед матушкой-природой? От-пустим-таки нашу «золотую рыбку» для душевного успокоения? И все дела.
- Хх-а! Отпустить за здорово живёшь! – дурашливо взреготал дриф Огурец с большой буквы. И вновь непочтительно к капитану продолжал в том же развязном духе. – Кэп, что, за сдвоенный рейс у тебя крыша поехала от окаянного моря? Это только ж в сказке для детей выживший из ума старик-рыбак отпустил с миром к себе в море «золотую рыбку». Чтобы сходить домой посоветоваться со своей сварливой старухой…

«От такого разговора на судне, после спаренного рейса, недолго и до корабельного бунта, - подумалось старпому, корпевшему в рубке над морской картой с уточнением координат предстоящего перехода. - А то и того хуже, эти олухи царя небесного и впрямь сейчас выпустят из «кошелька» госпожу удачу.

Дабы этого не случилось, горский себялюбец в полном великолепии - Георгия Победоносца - с - Копьём, донельзя разъярённый, выскочил на крыло рубки, трубя тревогу:

- Калыгула, прэкрати разводыть тут мнэ свои - антымонии!

Дрифа Калистрата-Огурца за его ершистый самолюбивый нрав (возомнил себя одним из первых тралмейстеров в «Рыбкиной конторе»), с лёгкого слова въедливого пароходного книгочея «деда» Кубыни, называли ещё, ко всему прочему, Калигулой. В честь своенравного потомка римской императорской династии Юлиев-Клавдиев, за что и был убит своими телохранителями-преторианцами.

- Ну вот, рОбятушки, внавершье нашей долгой рыбалки ещё и потолковали по душам – «за жисть», как говорят в городе-маме-Одессе, - с горчинкой посмеялся капитан-северянин. - А раз так, тогда и – ладушки. Делу – время, потехе – час. Дак, заканчивайте с неводом, да и попылим в путь-дорогу дальнюю…

С этими словами капитан Федотыч ушёл к себе в каюту с накатившейся невесёлой мыслью:

«Наверное, становлюсь старым, раз притупился азарт рыбаря-ловца. И дернула меня нелёгкая брякнуть некстати, мол, отпустить с миром «золотую рыбку». Теперь, поди, смеяться будет надо мной вся «Рыбкина контора». И поделом…»

Напомнил о себе и дриф Огурец, чтобы сгладить напраслину в свой адрес, названную старпомом–«антымонией».

- Акустик! Прощелкал бы гидролокатором «кошелёк», да прознал, где там прячется от нас наша «золотая рыбка»?
- Не-не! – замахал руками Вася-Мудрая Мордва со своей неизменной улыбочкой мальчика-паиньки, за что и получил такое, ласковое двойное прозвание от бородачей: - Раз без акустика заварили свою рыбалку, без него и заканчивайте. У меня, «братцы – кролики», и без того немало нахватано за сдвоенный рейс своих «пустырей». К тому же у нас есть ещё и «общественный» акустик от Бога – Белый Апостол! Вот, спросите у него. Он все знает. Раз неотступно зрит… Ему с неба – все видно. - И он показал рукой на небо, где над неводом всё ещё парил на распростертых узких крылах-саблях (в размахе – более четырёх метров) с глянцевито-чёрной оторочкой белый океанский альбатрос. И залюбовавшись величавой птицей, акустик, как бы про себя, любовно высказался о своём крылатом «коллеге»: - Белый Апостол, братцы, единственный друг рыбарей дальнего заплыва, который первым встречает нас на подходе к промыслу и дальше всех провожает нас с промысла домой.

Дивная морская птица, словно догадываясь, что попала в поле зрения таких же, как и она, ловцов удачи, видно, решила показать себя. Издав боевой клёкот и сдвинув за спину свои узкие крылья-сабли, она вдруг резко сорвалась с голубых небес и, войдя в штопор, устремилась вниз, где почти бесшумно, без каких-либо брызг и бульканья, мягко вонзясь, вошла в немалую толщу морской воды. Там, преломляясь на темно-фиолетовой глубине в неверных зеркальных отсветах океана, белая птица в погоне за намеченной жертвой походила на блуждающий на ветру избура-желтый факел, который нес в руках какой-то невидимый факир Алладин.

Высыпавшие на палубу и верхний мостик, свободные от вахты пароходные зеваки, думая с вожделением о желанной добыче, сжимали на счастье, до дрожи в плечах, кулаки. И вместо творения про себя молитвы: «Боже, не обойди рабов своих щедрой милостыней», колдовали дьявольское заклинание: «Ловись, рыбка, большая и малая, медная и золотая!». И верно, вода за бортом на месте сузившегося невода, вдруг на глазах взбугрилась, и из неё, как в замедленном немом кино, стала – вертикально и напористо – выходить, будто какое-то навязчивое наваждение, всё та же, только, казалось,в ещё в больших, до оторопи, размерах цветасто-полосатая рыбища с вознесенной над угловатой головой метровой рапирой. Да ещё по выходе на поверхность океана, она с какой-то легкостью выписала круговой пассаж своим бледно-сиреневым хвостом. Как бы решилась выказать бородатым рыбарям свою стройно-подбористую стать живота, обряженную в золотисто-серебряную парчу, с которой, искрясь на солнце, стекала ручейками живая морская вода. При этом она еще успела броско, махом, глянуть через борт сейнера своими всё понимающими большими глазищами-«телескопами», чтобы, видно, прознать, что деется на палубе. И снова спокойно ушла в воду, но не насовсем. А разноцветный спинной плавник-парус, как бы сам по себе, пошёл разгуливать живым витражом по водному кругу-подиуму, ещё не выбранного до конца, невода-кошелька.

Чудеса, да и только! Даже никто не успел на радостях заковыристо матюгнуться. Лишь акустик Вася – Мудрая Мордва изумленно обронил свое никчёмное присловье, годящее у него на все случаи жизни: - Во, дает-то – ё к л м н е!

Прорвало радостью и акустика:

- Кэп, знаменье-то твоё само далось нам в руки! Ребята, ну, скажите мне, что это – не сон?
- Да ещё и какой сон! Только наяву! – вдруг вскричали палубники, разом хватаясь себе за животы.

Дрифу мельком подумалось, что это они кривляются с радости, и он, поддавшись общему настроению, подхватил с палубы свой кепец с огуречным хвостиком и лихо запустил его рикошетом над океаном, продолжая блажить:

- Братцы, я всегда верил в себя, что рано или поздно, заловлю такую чувиху.… И вот она у нас уже в кошельке!

Безбожная хвастливость дрифа осердила старпома:

- Чудо ты морское, да возьми ж ты свои глядэлки в зубы! Рыбка-то твоя на этот раз явилась к нам по ту сторону верхней подборы невода…

Дриф, оторопело выпучась, вперился своими, ничего не понимающими, «гляделками» во вьюрастые разводья на месте исчезнувшего дивного видения, но уже с внешней стороны поплавков-балбер верхней подборы, тряс головой, как баран перед новыми воротами, и ничего не понимал. И на него вдруг нашло прозрение:

- Ребята, а ведь никакая она не «золотая» рыбка, а океанская лопаста-русалка.

Это вконец раздосадовало старпома: - И подэлом вам, мудылам недодэланным! Рыбка ещё в неводе, а они уже делят улов – на покупку бабских кружев …ВсО!

Ретируясь с крыла рубки, он в сердцах, от досады так хлобыстнул за собой дверью рубки, что со звоном вылетело смотровое стекло. Тут же через дверной проём, как кукушка из стенных часов, высунулась знакомая до слёз усатая голова Гоги-Победоносца - с - Копьём, отрывисто прокуковав:

- Всэм! Всэм! Всэм! Большой аврал! По выборке невода! Продолжается!..

10. КОГДА МОРЕ ГОРИТ БИРЮЗОЙ

С тех пор, когда Иона Веснин близко сошелся с коллегой-наставителем Робинзоном-Мяу на новой, нелегкой для него трудовой стезе, много воды перелопатили винты судов, на ко-торых довелось ему ходить в близкие и дальние заплывы. Прозорливый кадровик «Рыбки-ной» конторы ДЧД Юхан Карлович оказался прав в своем прорицании: море любит ро-мантиков, а романтики — море…

Вот уже давно списался на берег Мастер камбузных дел Робинзон-Мяу. Они вместе с капитаном Федотычем навсегда бросили якорь, снятый с их старой развалюхи сейнера-Мяу, на береговом погосте с открытым видом на море. При проходе по мелководному межостровному проливу, застигнутый налетевшим ураганом, он намертво налетел на каменистую гряду. Федотыча, не без того, строго пожурили на совете капитанов. Не все, мол, предусмотрел старый морской волк-дока, чтобы избежать крушения. Но коли судно было уже приговорено морским Регистром к списанию, то туда ему, мол, и дорога.

Но бывалого моряка, в те черные для него дни, поджидала другая «разборка». На местном партбюро. А оно, по численности партийцев «Рыбкиной» конторы курортного городка, приравнивалось тогда к бюро райкома. Тут шутки прочь!

Ему припомнили задним числом, а на это мы были и есть гораздо упертые, забытое, казалось, злополучное «дегустирование фальшивого зайца» на судне стоило это ему — ни много, ни мало - диплома мореплавания. И партбилета. Это тоже было, такое же табу на загранплавание.

Так родная «Рыбкина» контора незамедлительно отсалютовала на только что вышедший в свет державный Указ: «О вселенской трезвости – в обществе». С того дня еще недавно гремевшему фартовостью на промысле капитану Федотычу, бездомному разведенцу (а над ним всегда можно было – легче всего творить праведный суд в острастку - всем и вся). Теперь он, оказался еще и «с носом» - без визы. Да и новая штрафная должность подыскалась подходящая для первостатейного изгоя, как нельзя кстати. Ему было дозволено — в полной безнадеге на рыбацкое счастье — торчать на Угольном причале при форсистой фуражке с золотистым крабом над матовым козырьком; сторожить ржавые рыбацкие посудины, которые ждали очереди выйти в последнее загранплавание, то есть, в «мартен» на переплавку, чтобы перековаться «на иголки».

А за то, что он безропотно принял «рок судьбы», близкие кореши нарекли его «беспартий-ным большевиком»! Да разве мог его дружище кок Робинзон-Мяу, оставить обожаемого кэпа без своего жизненного попечительства? Он без раздумий, списался на берег. И сразу же устроился поваром в одной, по собственному признанию, «занюханой забегаловке».

Закадычных корешей с «Мяу» поселили в разбойном «клоповнике». В небольшой комнатенке надвое, которую они по-моряцкому навыку называли «каютой», а щелясто-скрипучий пол — «палубой», закуток с электроплиткой на колченогом табурете — «камбузом», отхожее место во дворе, продуваемое свежим ветерком, — «гальюном».

Но не долго пользовались на берегу блаженной вольницей без семейных оков и, вообще, без «бабс» мореманы, просоленные морской водицей, обдутые вселенскими ветрами и по жизни, повязанные — ни дать, ни взять — одной планидой-злодейкой. Старый морской волк, кок Робинзон-Мяу, оказывается, уже напрочь отвык ублажать проходных случайных посетителей. В море он всеми потрохами прикипел к пароходной «толпе», зная в ней каждого не только по имени-отчеству, в лицо, но и привередливые прихоти чрева, по которым безошибочно угадывал настроение рыбарей. Да и строгого зарока на воздержание зеленого змия он никогда — ни себе и никому — не давал на берегу. Поэтому и новое поприще, после моря, было у него недолгим. Оставшись не у дел, он вскоре, в один прекрасный день, и вовсе отошел в иные дали. И, видно, так и не понял куда, зачем и почему? А все из-за того, что у него, еще совсем недавно безбедного море-мана с широкой душой нараспашку, в одно из обычных утр, ставших для него последним, не оказалось в кармане маленькой толики деньжат. Чтобы (разговоров-то!) опо-хмелиться вовремя. И только-то…

Разъединственный безответный «кореш», отставной капитан Федотыч, сменившись со своей береговой суточной вахты на угольном причале, зашел в любимую «Рыбкину» контору по неотложному делу. Пробить вспоможение многодетной семье моряка, трагично оставшейся без кормильца, да так и за-стрял там на полдня. И «друзьяки» из бывших пароходных бичей, которых он, известный своими щедротами Робинзон-Мяу, когда-то, по приходу из долгого рейса, угощал от души, теперь сторонились его, как бездомные псы, обегая стороной, давно обглоданные ими же жертвенные мослы в придорожных крапивниках. Вот и случилось с ним то, что рано или поздно, должно было случиться…

Умер Мастер кухмейстерско-камбузных дел высочайшей руки, как себе на заказ, в самую-то молочную черемуховую цветень, на Николу-вешнего. Поэтому никому и не было в тягость копать ему, безродному и безденежному, могилу. Видно, сам всемилостливый заступник всех странствующих и утопающих, вовремя сжалился над морской бродягой и принял его под свое милосердное крыло.

Следом за ним не задержался на белом свете и его любимый капитан Федотыч. То ли за-боялся своего одиночества в этом бренном и бесприютном для него мире. То ли обеспокоился тем, что его заслуженное упокойное место, рядом с верным и надежным корешом, может не по праву занять какой-нибудь другой бездомный неудачник.

Надо сказать, ко всему прочему, с ним случилось одно презабавнейшее обстоятельство. Заболел каким-то странным недугом. А все, видно, оттого, что Федотыч своей удатливостью в рыбацком фарте и ровностью человеческого общения с подчиненными команды слыл еще и въедливым пароходным книгочеем. Перед отходом в долгий дальний рейс, он никогда не забывал спросить у судовой службы обеспечения быта и досуга моряков на промысле — у второго штурмана - чего новенького можно, мол, будет почитать в рейсе?

Теперь же, после крушения на водах, спешившись с судна на оседлое береговое проживание и немного отойдя от потрясения резкой переменой образа жизни, охраняя ржавые разоренные пароходы, он стал завсегдатаем читального зала городской библиотеки. При чтении газетных подшивок ему однажды попалась на глаза пространная статья с броским, вызывающим названием: «Полтора столетия — не предел человеческой жизни!». Бывалый моряк, повидавший на своем веку всякого добра и лиха и внутренне настраивавшийся на пенсию — «сушить ризы» у подъезда на пенсионерской лавочке общежития - даже присвистнул от удивления: - «Ого!». Прочитав смелый прожект научного трактата, примеряя к себе обещанное долголетие, он опять чуть было не присвистнул. Только на этот раз уже от искреннего огорчения, замешенного на простоте своего мышления: - «А к чему мне такая благость, столь долго коптить небо, когда я стану уже - древним «божьим одуванчиком», выпестованным на аптекарских таблетках? Ведь речь-то идет о Жизни пяти-шести поколений, из которых два крайних собьются в одно капризно-болезненное сонмище, через кущи которого и повышенные заботы о нем, будет не пробиться молодой поросли. И вся жизнь человеческая, бескорыстно дарованная нам – свыше нашего понимания, снизойдет на пшик.

Нет и еще раз нет! Раз человек — существо разумное, он обязан сделать свое Дело жизни и даже лишку того еще в расцвете своих сил.… А чтобы только коптить небо, даже за счет новых поколений… Это уж, как положит Высший Судия, кто чего заслужил. Тут уж ничего не попишешь…».

С такими вот разворошенными мыслями о человеческом долголетии в тот вечер и вышел отставной капитан-берегаш из спасительного рая одиночества — читального зала городской библиотеки… С того вечера известный всему «Рыбкиному» флоту, жизнелюб капитан Федотыч как-то помрачнел, затосковал. Временами — к месту и не к месту — на воспоминания, бубня себе под нос: — К чему и зачем назойливо цепляться за хвост жизни, репеем, если она уже безвозвратно прожита?

Через это к нему стали как-то косо, со стороны, присматриваться его знакомцы, вынося свои странные суждения: «Вот к чему приводит человека его излишняя любознательность». В свободные от вахт дни он любил «при полном капитанском параде» прошвырнуться по городу, приветствуя у подъездов на лавочках бодрящееся знакомое старичье, в сообщество которого и сам собрался было уже войти:

— Ну, приве-ет! Живе-ем?
— Слава Богу! Пока живы…
— Ну-ну…

И дальше топал бывший капитан, зачем и неизвестно куда топая. И ничто его не радовало, ни успокаивающий колер зеленой травы на стриженых газонах, ни шум листвы, сдобренный посвистом неугомонных неви-димых птах. Изредка взглядывая на окна, как бы высматривая бывших знакомцев, ныне, возможно, ставших «божьими одуванчиками», украшая собою подоконники вместо цветов. Вот ведь какая привязалась к нему - липучая причуда…

А в один ясный божий день, так он и вовсе издивил родную «Рыбкину» контору. Никого не обеспокоив, ни на кого и ни на что не жалуясь, стрезву и в полном здравии, взял да и отошел тихо. Ну и чисто-то по-капитански. На вахте. Ну и что из того, что в каюте ржавого бездыханного парохода? Вахта, есть вахта! Поэтому и отошел Федотыч, как и многие до него коллеги, традиционно — за стаканом духовитого крепчайшего чая с лимоном… И всего-то он не дотянул до пенсии каких-то две недели с небольшим хвостиком. Вот и вся недолга. И пожаловаться было не на кого и некому. Почему так несправедливо устроена жизнь? Всю жизнь прожил в постоянных заботах, переживаниях. И не только за себя и о себе. Пожалуй, за себя он меньше всего переживал. Но задумка была. Мол, как только выйдет на заслуженный отдых, так сразу же махнет на родину, на Новгородскую Гущу, чтобы «встренуться» там с теми, кто его еще помнит. А главное, добраться до лесного волшебного родникового озерка с итальянским звучанием Мстино. Откуда и берет свое начало – Бегучая Река - купель его детства. От одного воспоминания, о котором губы сами начинают у него нашептывать: «Да святится Имя Твоё – Мста! И прости меня…»

От нажитого добра у фартового капитана Федотыча — остались: обшарпанная гитара - на стене сухопутной, общежитейской «каюты» и целый кейс корешков денежных переводов, что время от времени отсылал на Новгородскую Гущу. В родной детдом. А все-то думали, что Федотыч, скупердяй страшенный, всегда носит при себе сберегательные книжки. И еще отыскался у него под казенной кроватью с продавленной донельзя панцыревой сеткой старый облезлый фибровый чемодан. Так же как и его заграничный кейс он был набит под самую «завязку» бесхитростными благодарственными приютскими письмами, газетными вырезками о своей удатливости на далеких голубых нивах. И бессчетными «Почетными грамотами». От родимой «Рыбкиной» конторы - администрации, парткома, профкома, совета капитанов и доблестного женсовета. Голубоглазый ильменец, оказывается, был не без тщеславия.

Ох, и долго ж ломали головы и чесали в затылках серьезные тети и дяди, «коммы» и «совы»: что делать с бумажным богатством, которое «ковалось» почтенным человеком, в поте лица, всю сознательную жизнь? Право, не сжигать же его было где-нибудь в кочегарке. Ведь это было бы равносильно тому, как в свое время поступали с бесценными церковными иконами, предавая их огню в предгорьях рек, в глумливом шабаше, кривляясь и задоря себя срамными потешками про попов-дармоедов. А всего было бы хуже отвезти их на свалку, на потеху бомжам.

Выход был найден. Расписанные сусальной позолотой благодарственные послания «Рыбкиной» конторы к потомкам, ставшие уже с новыми временами «филькиными грамотами», чуткий женсовет решил за свой личный счет, в складчину (так как с начавшейся перестройкой свободных денег на такие «пустяки» уже не было) отослать по накатанной дорожке в далекий от моря детдом. Этим и поставили точку всем добрым делам синеглазого ильменца на чужбине, который с верным корешом скобарской закваски Робинзоном-Мяу, нашел себе последнее прибежище на приморском погосте под кряжистой сосной. Где на сером замшелом валуне, к которому был привален именной якорь с их судна «Корсар», можно прочесть высеченную корявую скрижаль из любимой песни-«серенады» закадычных корешей:

КОГДА МОРЕ ГОРИТ БИРЮЗОЙ - ЗАГОРАЮТСЯ ЗОЛОТОМ СНАСТИ…

Ни фамилий, ни дат на том камне не было выбито. То ли усопшие пожелали остаться безымянными (хотя со временем мы все становимся таковыми), то ли устроители поминальной горки по какой-то причине не довели до конца начатое дело. Но, как бы там ни было, сама скрижаль, своей необычностью в подобных местах заставляла замедлить шаг случайного странника с мыслью: «Раз до этого кто-то додумался, видно, здесь покоятся незаурядные мужики». И уже губы сами начинают шептать:

— Земля вам пухом, мореманы…

Перед дальним заплывом сюда нередко наведываются и верные друзьяки усопших. И не без того, они прихватывают с собой и отрадную бутылочку, так называемую «сердешную», так как она находила себе место в потайнике кармана пиджака: на легкий вспомин отлетевших душ. Но прежде, всякий раз не забывали экономно покропить пред собой и зеленый холмик забвения, уже поросший веселыми колониями вечнозеленых брусничника и толокнянки — привады вольных птах. И не присаживаясь на траву-мураву, принесенный гостинец пускали по кругу. Для простоты, прикладываясь «из горлa», памятуя промеж себя, что все люди — братья! При этом вслух вспоминая что-то хорошее из жизни своих бывалых корешей, соленых-пересоленых в морской водице и задубевших на вселенских ветрах.

- Да, умели мужики жить и работать…
- Работать и жить.
- И жили на зависть, размашисто!
- На всю-то катушку, чтобы и дело в руках горело и душа в груди пела!
- Ну и отошли красиво: без суеты, тихо.
- Так-то, мать-сыра земля упокоила на равных и многоженца непутевого, и однолюба упертого.

Беседуют эдак-таки, «по-мужикам», как говорят одесситы, за «жисть-жестянку», а сами чутко вслушиваются в шепчущий шум ветра, плутающий в густых переплетениях ветвей кряжистой сосны, отпрянувшей назад от досадливого ей моря; в мерный накат прибоя на каменистый берег и в тревожные вскрики чаек, парящих в небе на распростертых — крестами — сизых крылах средь плывущих кучевых белых облаков, будто средь отлетевших, мятущихся душ мореманов всей вселенной.

Нечастые дорогие гости (оттого они и дорогие, что не частые) еще немного стоят с обнаженными головами, утупившись в землю, как бы собираясь с мыслями. Но понимают, что и сказать-то вроде бы больше нечего. Да и не к чему, кроме, как еще раз повториться словами уже для очищения собственных грешных душ:

- Дак, отдыхайте ж, други хорошие. Земля вам пухом, мореманы-Мяу.
- Аминь.
- Аминь.

И с этими словами очищения собственных душ они каждый раз и уходили с вы-сокого ветреного приморского кряжа цепкой палубной поступью — каблуками врозь.

Их, живых, ждало вечное море и никогда не стареющая, донельзя вертлявая куртизанка по имени Жизнь…


* Окончание. Начало см.в № 2 и 3/2006.
** «Верховодка»: в данном случае, скумбрия, сбившаяся в большие косяки на нерест.
*** «Птички – невелички»: береговые краснозобые ласточки-«каменки».
**** (На сейнерах невод называется «кошельком», а промысел им – «кошельковым»).


> В начало страницы <