"БАЛТИКА"

МЕЖДУНАРОДНЫЙ
ЖУРНАЛ РУССКИХ
ЛИТЕРАТОРОВ

№8 (1/2007)

ПРОЗА

 

САЙТ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ В ПРИБАЛТИКЕ
Союз писателей России – Эстонское отделение
Объединение русских литераторов Эстонии
Международная литературная премия им. Ф.М. Достоевского
Премия имени Игоря Северянина
Русская община Эстонии
СОВЕРШЕННО НЕСЕКРЕТНО
На главную страницу


SpyLOG
Александр Владимирович Урис (1959) – прозаик, член Союза писателей России, заместитель председателя Объединения русских литераторов Эстонии. Печатается в периодических изданиях Эстонии с середины 1990-х годов. Автор книги «Вернуться из никуда» (2001, Таллин) и цикла рассказов в журнале «Балтика» (с 2004 года). Живет в гор.Нарве, Эстония.

Александр Урис (Нарва)

УРФИН ДЖЮС И ЛАСТОЧКА Б.Г.
(Цикл: «Лавка»)

Сегодня умерла Мона Лиза Джокондо. Об этом я прочитал в книге Мережковского1. Там, у него она умерла лет сто назад. Для Леонардо - в начале XVI века. Для меня - сегодня, 28.02.2004 года. Вот и догадайся теперь, что там со временем происходит, если все как сейчас. И так будет сотни лет спустя. Кто начал цепочку? Леонардо? Мона Лиза? Мережковский? Или, может быть, однажды Создатель, по которому все созданное не умирает?

Пока в лавке нет посетителей, читаю книги. Пусть спорят: нужны они или нет, отомрут или останутся. Кому-то главное - спорить и проталкивать технологии. Мне главное - искать. А для этого подойдет и папирус, и береста, и скала с рунами, не говоря уже о компьютере с книгой. Весть может принести и муравей. Не мои слова. Мона Лиза для меня умерла в последний день февраля две тысячи четвертого года. С кем поделиться, как поделился на днях прочитанным отрывком из этой же книги с заглянувшим в лавку знакомым эстонским пограничником. Отрывок был о том, как Макиавелли, объясняя Да Винчи, почему он легко переключился с разговора о древних спартанцах к болтовне о девках со сводницей, привел в пример Аристотеля, который, в присутствии своего ученика Александра Великого, «по прихоти распутной женщины, которую безумно любил», встал на четвереньки и катал ее «бесстыдную и голую на своей спине». На что пограничник, не менее скептичный, чем сам Макиавелли, ответил: «Император Нерон тоже был учеником не кого-нибудь, а Сенеки». Вот и думай потом, что офицер имел в виду.

Но сегодня поделиться не с кем. Последний денёк февраля, последний денёк месяца. Люди в ожидании пенсии, пособий и получек редко выбираются по магазинам. А если кто и заглянет, то в поисках денег. Комиссионка же как палочка-выручалочка в такие дни для кого-то: авось продано или авось тут же купят. В конце месяца в городе все, словно лютой зимой, замирает. А первые пособия - пенсии, как весенние проталинки, оживляют настроение, поднимают дух. А уж если получки, - так настоящая весна. Тоже вопрос: отчего на душе светлеет, от одного лишь солнышка на дворе или еще от звона в кармане? Загадка. И разгадывает ее каждый по-своему, отчего у него на самом деле дух падает. И не лукавит ли он сам себе, когда скрывает, что спады и подъемы настроения у него всего лишь от изменения материального состояния. Г.Мелвилл2 приводит в пример Богача, который выходит в морозную зимнюю ночь из натопленного дома в шубе нараспашку, чтобы полюбоваться яркими звездами и подышать звенящим морозным воздухом, а где-то рядом жмется от холода бездомный Лазарь, которому в такую погоду не до звездного неба.

Условия, комфорт… А они деньгами добываются, богатством. По крайней мере до сего дня…

Ныне модно на восток посматривать, особенно на Дальний, откуда учения приходят. Мол, относительно все. Ни добра, ни зла на самом деле нет. Будьте по ту сторону их. Да и Бога, мол, нет, а есть одно - Великое Ничто, в котором уже нет ни желаний, ни страданий. Не расти, совершенствуясь на пути от зла к благу, призывают, а в сторонке затаиться и чего-то пережидать. Чужие это боги, да и боги ли вообще? Бог знает, что такое Добро и Зло, ведь увидел Он, что все, созданное Им, хорошо. Не все равно как, а хорошо. И нас хорошему учил, раз мы по его образу и подобию планировались. А тут и поле деятельности: уходи от зла к Благу. На пути же этом шевели мозгами, чтобы не заблудиться и не пойти в обратную сторону. Боли-то никто не любит, а она - первый симптом зла. Это в американском кино герои боли не испытывают, ни пули, ни совесть их не берут. На самом деле далеко не так все. Пошли в Ирак якобы добро творить, а наворотили - нескольким поколениям не расхлебать. И боли-то, боли сколько. Не за другими присматривать, а к себе приглядываться учит Бог. Не терзаться догадками- кто же этот наш ближний-то есть, кого как самого себя надо, а догадаться, что все уже и так ясно сказано: как самого СЕБЯ. Ведь ближний, этот жулик и пройдоха, этот никчемный человек и злопыхатель, этот похабник и скандалист ТЫ САМ и есть, только в какой-то другой ситуации, в другом состоянии, в другом настроении. Также чаянно или не чаянно, замечая или не замечая, наносим другим боль, заслуживают они того или нет. Но себя мы любим и всегда находим объяснения своим поступкам: стресс, аффект, незаслуженная обида, случайность. А если и судим себя, то ОЧ-ЧЕНЬ объективно. И так каждый. А если ближний - это ТЫ САМ и есть? То также как ты его, так и другие тебя будут. «Каждое А, исключая все прочие элементы, исключается всеми ими» - П.Флоренский3. Возлюбить и не судить - вытекает одно из другого. А захочется инквизитором стать, подойди к зеркалу и начинай дознание, но с таким же пристрастием, что и к другим.

С чего это я начал? С холодных и безденежных февральских деньков? Нет, с Моны Лизы, - спохватываюсь, заслышав вялые шаркающие шаги в вестибюле магазина. У продавцов в «неклёвые» дни ушки на макушке. Или, как выразилась однажды Наталья Медведева4, критиковавшая мир американского прагматизма и погони за долларом: «Более ни о чем другом вы думать уже не сможете».

Дверь медленно отворяется, так медленно, что уже самим открытием говорит: незримый еще посетитель ну просто заставляет себя переступить порог лавки. Не услышав еще ни вздохов, ни бормотания, не видя входящего догадываюсь - Урфин Джюс. И не ошибаюсь. Отворяется наконец-то полностью дверь, и на пороге появляется долговязая, сутулая, вздыхающая и бормочущая что-то фатально-безысходное фигура очкарика с крупным сизым носом, в свалявшейся заячьей шапке, сэкендовских - коричневой куртчонке и темно-синих кремплиновых брюках со стрелками, расклешенных на манер конца семидесятых годов. Это Урфин Джюс. Прозвище приклеилось к нему сразу, как только он впервые появился в этой лавке. Также ворча и вздыхая, в тех же вязаных варежках, с той же холщовой бабской сумкой, в которой минимальный набор продуктов, среди которых обязательные хлеб и мешочек с салакой, основной пищей бедняков еще с буржуазного периода Эстонии, он впервые заглянул в магазин месяца полтора назад. Не старый вовсе, даже сорока нет. Ему бы голову поднять, плечи раздвинуть, а он в пол, да на ботинки свои старые, но начищенные, сквозь линзы смотрит. В одной руке мешочек с салакой, другая постоянно в карман за носовым платком лезет. Вытрет нос, а капля тут же вновь на конце сизого носа. Он и махнет на неё рукой, вздохнув. Прошелся, как старик, вдоль прилавков, пробубнил что-то, сопли повытирал, глядючи на какие-то болтики, и пожал плечами: «Надо подумать. Надо будет зайти». Как будто не зашел вовсе. Коматозное состояние. Потом к книжным полкам подошел. Остановился. Книги, словно нехотя, просматривать начал. Остановился на Волкове «Урфин Джюс».

- Я ее возьму, - вздыхая и вымученно, словно больная бабка, говорит он. - Каждому свое… Был у меня «Волшебник Изумрудного города», да куда-то затерялся…»
- Да, - киваю головой. - Сам с удовольствием с детства читаю сказки. Недавно вот «Хоббит» Толкиена прочитал…
- …Надоело все, - не обращая внимания на мои подыгрывания ему как клиенту, с капризно-брезгливой улыбкой на болезненно-бледном лице проговорил он, трогая и другие книги на полке. - Врут все. Ну что эти историки пишут? Опять односторонний подход: только своё. А я хочу и обратную сторону услышать. Вот иностранные авторы - те объективно дают. И со стороны англичан, и со стороны немцев. О войне. Я и музыку нашу не стал слушать, русскую. Одна пошлятина. И хорошо если не мат. А включишь зарубежную. Слушаешь. И понимать ничего не надо. Иногда, знаете, хочется уйти от реальности. Отключиться. - Он показывает на книгу «Урфин Джюс». Гляжу на обложку в его руках и удивляюсь, брюзга Урфин - копия «коматозного», словно с него иллюстрации обложки делали.
- Чего я хочу от всех? Чтобы не лезли ко мне со своим. Почему я не работаю? А я, может, не хочу работать! Не желаю! Сейчас свобода. Поверьте, что разбоем не занимаюсь, не преступник - и все. Остальное - не ваше дело! Интересуются. И на бирже, и в больнице, и дома… Надоело».

Расплачивается, вытащив откуда-то из-под полы куртчонки аккуратно сложенные денежки. Скорее всего пособие. Ему нет и сорока, живет с матерью. Бездетен. Рассказал и ушел со своим «Урфин Джюсом» под мышкой.

Через неделю вновь появился. Также с тихим бубнением проковылял вдоль прилавков, повытирал сопли и повздыхал. Он не смотрел на вещи, не смотрел на мир вокруг себя, он думал о чем-то своем. А если и брал вещь в руки, то даже не разглядывал ее, а принюхивался к ней и медленно клал на место, говоря при этом, словно объясняя кому-то свое движение, все то же: «Надо подумать».

Однажды я подглядел за ним в окно, когда он вышел из магазина на улицу. То же сгорбленное тело, те же вялые шаркающие по-стариковски шаги, тот же опущенный взгляд.

- Книга у вас, «Брестская крепость»… Хорошо, - как-то говорит он. - Но вот, говорят, вышла новая книга… Ее бы достать. А то этот…, - он считывает фамилию автора книги, - «Смирнов»… Только о героизме небось пишет, а о том, как многие потом по сталинским лагерям мотались, после гитлеровских, не пишет…
- Ничего, - отшучиваюсь. - И нам свои лагеря уготованы…
- А я считаю, что и так в лагере живу.
- Ну, скажете. В лагере вы бы так не разговаривали.
- А я и не боюсь. Пусть убивают. Меня вот подростки остановили: дай им на пиво. Я так и сказал им: «Можете сразу убивать. Или скажите, когда завтра прийти». Да ну все это, - он брезгливо машет рукой. - Чтобы так жить.

Сутулый, с пеной в углу губ, каплей на конце носа, в очках с толстыми линзами, из-за которых по-дикому возбужденно блеснули и тут же угасли глаза. Когда выходил, то вспомнил о купленной книге Волкова: «Не того я ожидал от этой книги, не того. Совсем не то там».

Даже любопытно стало, а чего он ожидал от «Урфина Джюса»? Но не спросил. И вот он появляется вновь, словно символ этого последнего денька февраля.

- Как здоровье? - услышав его уже знакомые вздохи зачем-то спросил я у него. И понеслось.
- Ну какое тут здоровье? - Он по-коматозному махнул рукой. - Хуже с каждым днем. Нога вот… Вроде в животе колет, а нога болит. Всю ночь не спал… Вот смерти жду. Знать бы, когда придет…
- Это тайна великая, - поднимаю вверх указательный палец, пытаясь скрыть усмешку. Ведь не старый же еще. Просто бездельник. Сидят, наверное, с мамой-пенсионеркой дома, брюзжат и давление друг дружке меряют.
- То-то и оно. Зачем, зачем людям не сказать, когда все, когда их день? Они бы… Я бы не сидел… Ха-Ха! Я бы такого навертел!
- Так и навертите, чего ждете-то? - отвечаю ему.
- Да, «навертите». В тюрьму-то не хочется. А вдруг не тогда все закончится. А так бы, - он стучит длинным нетрудолюбивым пальцем по лежащему на прилавке топору (вот ведь, забыл спрятать, показывая предыдущему посетителю-садоводу). - Р-раз! Уу-ух-х! Раз!.. Но в тюрьму не хочется.

Уходя, остановился в дверях и промолвил: «Может, поэтому и не знаем, когда?» Сказал и ушел.

Вновь утыкаюсь в отложенную книгу Мережковского. Читаю машинально, не вникая пока даже в слова. - «Марк-Антоний был милосерд. Нередко отказывал богатым, лечил бедняков даром. У него была доброта, свойственная людям не от мира сего, погруженным в созерцание. Но когда речь заходила о невежестве монахов и церковников, врагов науки, лицо его искажалось, глаза сверкали неукротимой злобой, и Леонардо чувствовал, что этот милосердный человек, если бы дали ему власть, посылал бы людей на костер во имя разума точно так же, как враги его - церковники - сжигали их во имя Бога». Слова пробегают мимо, а в глазах все еще видится топор, на котором остановил свой взгляд «коматозный» очкарик.

- Прыг, ласточка, прыг, - вспомнилась вдруг песня Б.Г.5 - Прямо на двор. Прыг ласточка, прыг, а в лапках топор…

Прикрыл глаза. «Топор», а… дело к войне. Что за песни у Б.Г.? И что за ЛАСТОЧКА такая, почему ЛАСТОЧКА6?


1 «Воскресшие боги Леонардо да Винчи».
2 «Моби Дик», Г.Мелвилл.
3 Павел Флоренский - священник.
4 Наталья Медведева - певица, писатель, одна из жен Э.Лимонова.
5 Б.Г. - певец Борис Гребенщиков.
6 Ласточка - символ независимой Эстонии.

> В начало страницы <