"БАЛТИКА"


МЕЖДУНАРОДНЫЙ
ЖУРНАЛ РУССКИХ
ЛИТЕРАТОРОВ

№8 (1/2007)

НАШЕ НАСЛЕДИЕ

 

САЙТ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ В ПРИБАЛТИКЕ
Союз писателей России – Эстонское отделение
Объединение русских литераторов Эстонии
Международная литературная премия им. Ф.М. Достоевского
Премия имени Игоря Северянина
Русская община Эстонии
СОВЕРШЕННО НЕСЕКРЕТНО
На главную страницу


SpyLOG

ЛИТЕРАТУРНАЯ УЛИЦА ПАЙДЕ,
ДРЕВНЕГО ВЕЙСЕНШТЕЙНА

Пайде - небольшой городок, расположенный в стороне от большой дороги. Не каждый автобус заезжает сюда, промчавшись через Мяо то в Таллин, то в Тарту, а то еще дальше до самой российской границы. Часто город называют сердцем Эстонии, хотя географический центр страны расположен несколько южнее. Вероятно, этому способствовало и то, что за свою, более чем 700-летнюю историю, город не раз оказывался в центре самых разных военных событий. Именно здесь были убиты четверо эстонских старейшин, которых здесь называют королями, во время восстания Юрьевой ночи. Войска Ивана Грозного были у стен Пайдеской крепости, по преданию, могила сподвижников Малюты Скуратова находится в нескольких километрах от города.

Много известных в Эстонии людей являются уроженцами нашего города, самый известный из них, пожалуй, Арво Пярт.

С какой гордостью в те годы, когда «наше поколение должно было жить при коммунизме», мы распевали: «Мой адрес не дом и не улица…» И все-таки у каждого есть и дом, и улица, которые сыграли определенную роль в той или иной судьбе. Названия улиц могли изменяться, отражая в себе веяния времени. Иногда даже содержать в себе некую игру слов. Так, как это произошло в судьбах героев, о которых пойдет речь далее. Игорь Северянин родился на Гороховой улице в Петербурге, а последний приют нашел на Херне (гороховой) в Таллине. Павел Стреблов родился на Малой в Царском селе, а последние годы своей жизни провел на Пикк (Длинной) в Пайде.

Вот об этой улице и людях, в разные годы живших на ней, и хочется рассказать. Улица Пикк, вопреки своему названию, одна из коротких улиц нашего древнего города, пожалуй, лучше всего сохранила облик 19 века. Вот эту-то улицу и можно было бы назвать литературной по трем причинам. Во-первых, в самом начале этой улицы был дом, в котором в 19 веке жил врач Карл Герман Гессе, дедушка нобелевского лауреата Германа Гессе. Во-вторых, на этой же улице в доме по адресу Пикк, 25 в 40-41 гг. жил Игорь Северянин. А, в-третьих, на этой же улице по адресу Пикк, 11 жил другой поэт, правда, не столько известный, как Игорь Северянин, но весьма любимый почитателями его таланта.

Сам лауреат Г.Гессе никогда не бывал в Пайде. О нем можно узнать из других солидных источников. А вот о других известных обитателях улицы Пикк хотелось бы кое-что вспомнить.

Игорь Северянин оказался в Пайде в очень трудное для него время, расставшись с Фелиссой Круут, будучи оторванным от ставшей для него любимой Тойлы, вынужденный сопровождать В.Б.Коренди в ее поисках заработка, он здесь чувствовал себя очень неуютно. Наш городок не будил его воображения, ему не посвящены северянинские стихи. О пребывании в Пайде он пишет в прозе в письмах давнему другу Г.А.Шенгелия.

В своих письмах просит его снабжать новинками литературы, посылает ему свои новые переводы, некоторые произведения прошлых лет, жалуется на недомогания, которые мучают его все чаще и чаще.
В письме от 5 дек. 1940 г. есть такие строки: «Около 20 окт. я серьезно заболел: сердечная ангина. Это - следствие весеннего воспаления легких, т.к. температура более месяца была тогда 38-39. Болезнь, чрезвычайно мучительная, продержала меня около месяца в постели. Перемещающиеся боли в левой руке и колики в области сердца, «шумная» одышка, мгновенная утомляемость, невозможность сгибаться. Теперь несколько лучше, но все же глухие боли в сердце. Собственно, я не лечусь, только капли принимаю: здесь нет ни подход. врачей, ни средств на них. Все это очень скучно и отражается на психике, не давая работать. Стремлюсь всей душой быть полезным родине, и меня это тяготит».

Эта болезнь оставила след надолго. «Я после болезни слишком сдал: рассеянность, м.б. недомогание, мгновенная усталость» (31 янв. 1941).

Некоторая смена обстановки, о чем говорится в этом же письме, серьезно повлиять на здоровье не смогла. «Мы переехали на днях напротив, наняв на чердаке кухню с отд. винтовой лестн. со двора. До потолка от моего темени ровно два вершка… Возможно, здесь теплее и суше, но печка держит тепло только… полтора часа!)» К сожалению, это адрес мне выяснить не удалось.

6 февр. 1941 г. «И. В.Б., и я совсем расхворались на своем чердаке: у нее бронхит, у меня кашель, насморк, бессонница, и сердце таково, что ведра поднять не могу: задыхаюсь буквально.»

В другом письме (от 7 марта 1941 г.) «У меня же появилась невралгия левой щеки, так что две ночи и спать не мог. Да мигрени часты и жестоки. Как видите, все прелести.» В постскриптуме к этому письму добавляет: «Болезнь моя более, чем серьезна, но я часто стараюсь ее убавить, чтобы не разорять друга (В.Коренди? Он ее постоянно называет Верочкой) на лекарства, доктор же у меня в Усть-Нарве давнишний приятель, и денег за совет не берет. Но здесь в Пайде я к врачам не обращаюсь.» И добавляет: «Безработица - одна из главных причин моих сердечных припадков.»

Разумеется, не последнюю роль в этом сыграло постоянное безденежье. Даже отправку некоторых писем приходилось задерживать из-за денег, вернее, их отсутствия. Дорога была каждая копейка из зарплаты, которую тут в Пайде Северянин получал, посылая свои произведения через Шенгелия в Москву. Бедность угнетала: «57 рублей для нас не шутка. У меня, напр., единственный пиджак (с 1.2.1936 г.), в котором без пальто даже на улицу не найдешь: глянец повсюду, пятна, обшарпанный воротник и рукава. «По людям» хожу, но в театр нельзя. Люди-то знакомые: поймут. А выйдешь на солнышко на улицу - и чужие узрят и, м.б., не поймут. Из этого случая Вы видите, каково пришлось нам при капиталистическом строе: оборванцами ходили. Франтить я никогда не любил, но некая порядочность в одежде, мне мыслится, обязательна, как вода и бритье, не правда ли? И вот ее-то и нет, увы.»

Часты мечты о постоянной работе. «Если бы работа стала постоянной! Мы могли бы жить в Усть-Нарове, - это же мечта! Только там можно работать с упоением: тепло, светло, чисто.»

Но не только жалобы являются предметом переписки. Почти в каждом письме, отправленном из Пайде, Северянин отчитывается о проделанной работе, просит новых заказов.

«Я послал Вам 10 окт. заказное большое письмо и вложил в него 4 новых стих., а 12-го переслал зак. банд. книгу переводов с эстонского. Как Вы просили.» (5 дек. 1940).

«Вчера в 9.15 утра получил Ваше письмо и материал. Сегодня к 10 ч. у. работа была выполнена. Я потратил на нее сутки, - лучше я выполнить, при все старании, не смог бы. Я благодарю Вас так, как только художник способен благодарить художника: вдохновенно! От этого «экзамена» зависит слишком многое, поэтому будьте в оконч. редактировании беспощадно строги: исправляйте все, что найдете нужным… Не судите калеку очень, поймите. «Мое о Маяковском» (Запоздалые записки) я систематизирую и Вам недели через две вышлю, сделав копию, а Вам предоставлю опять-таки перечеркивать лишнее: Вам виднее. И фамилии заменить инициалами, если надо.» (31 янв. 1941 г.).

«Я решил приналечь на работу и выслать Вам «Мое о Маяковском» поскорее, ибо обстоятельства не терпят… Сделайте из материала, что найдете возможным… И трепещу за участь переводов.» (6 февр. 1941 г.).

«Что касается «Светляков», если изъять три строфы (…неразборчиво), ничего от них не останется. Пусть лежат у Вас в столе: когда-нибудь потолкуем. А пока посылаю Вам другие. Их у меня не очень-то много найдется: везде испорчено мистикой и проч. Но все же сборник страниц на 100-150 получится подходящий. При старом режиме писатель часто терял чувство внутренней дисциплины, похабно разваливал себя и впадал нередко в непереносимую пошлость и тем…? и трактовки ее, и даже стиля. У советского же писателя есть целомудрие, благородство и отрадная скупость в словах и выражениях! Я надеюсь, что со временем освою все это в совершенстве: я ведь, в сущности не «балаболка», и в сущности моей много глубинного.» (20.3.1941).

И там же: «Не пригодится ли перевод «Моего завещания» Юлиана Словацкого? Есть еще два перевода из Евг. Масеевской. Есть с румынского, болгарского, сербского, еврейского. Есть еще «Меланхолия» (6 стихов) Верлёна?

Не прислать ли Вам статью «В лодке по России»? Там много выпадов против капиталист. условий жизни. Написана она в дек. 1939 г. То, что мои стихи попали в «Кр. Новь», меня радует чрезвычайно. Я благодарю Вас особенно за устройство их… Значит «30 дней» меня не любит. Что делать? А что «Октябрь», «Молодая гвардия»? …А «Знамя»? Лидов прислал письмо - просит свед. для «Правды». Ему заказали статью. Осенние свед., по его словам, устарели. Но ведь нового ничего нет… Писать же о болезни своей скучно, да и читателю безразлично.»

«А все-таки меня чрезвычайно интересуют мотивы браковки «К одиночеству»: нельзя ли увидеть текст с подчеркиваниями и пр., м. б., я смог бы исправить? Или эта пиеса передана другому лицу, так сказать - «на отделку»? Вы сами видели этот сонет после профессорского «обзора»? И где он, вообще, этот сонет?»

«Умышленно позадержал отправку этого письма, ежедневно ожидая франц. коммунаров, чтобы заодно известить Вас о получке материала. Однако присыл задерживается, - видимо, отбор еще не сделан, поэтому сегодня уже отправляю.» (27.3.1941).

Оказавшись в изоляции от всего привычного, просит Шенгелия о присылке ему книг, вспоминает о своих старых друзьях:

«Жду Верхарна и вообще - книг. Не оставляйте без дух. пищи. Если встретите Пастернака и Асеева, передайте мой искр. привет. Видитесь ли с А.Н.Толстым, В.Каменским и Бриками? Если видитесь, пожалуйста, приветствуйте и их. Давно я не видел Толстого (с Берлина!). Постарел ли он? Мы так дружно и весело проводили время с ним и покойным Маяковским.» (4 март. 1941).

«Спасибо за обещание выслать «Красную новь». Жду с большим нетерпением.»

Переписка с Шенгелия была для Северянина мостиком, связавшим его с Родиной. С глубокой благодарностью Северянин относился к Г.Шенгелия. Постоянно искренне благодарил «дорогого и милого» друга за заботу о себе: «Спасибо сердечное за письмо: Вы столько хлопочете, столько участия во мне принимаете. Не всякий родной так поступил бы.» Мечтал о встрече с ним: «Хочу, чтобы Ваши две работы увенчались успехом и чтобы все болезни от меня отскочили, лишь Вас, дорогого своего, увижу. Ведь в Вас кусочек моей юности, когда я был в периоде завоевателя, когда я весел был, был здоров, и когда мне все удавалось. С нежностью вспоминаю иногда Гатчину, когда Вы сидели в моем вишневом кабинетике, пуская голубые кольца, такой внешне спокойный, уравновешенный, мудрый, кипящий внутренне… Я тогда уже знал, что Вам большой и прямой путь предназначен. А помните зайца моего? А лилию в узкой красной вазе? Стоп. Довольно. Не надо больше. Безнаказанно молодость не вспоминают: колики в сердце, поток слез, рука тянется к папиросе. Удивляетесь: па-пи-ро-са? Конечно же, запрещено, но как я могу без табака и без «крепчайшего» (по А.Белому) чаю? Кстати: читали Вы его «Первое свидание»? Местами гениально. Вообще же, терпеть его не могу.» (7.3.1941).

Вероятно, не только эти светлые воспоминания о родных и дорогих местах и людях скрашивали безрадостную жизнь Северянина в Пайде, помогали бороться с болезнями и невзгодами, вдохновляли на труд не только ради заработка…

Жаль, что дом, в котором жил Северянин, не сохранился даже на старых фотографиях, а имя поэта мало знакомо эстонским читателям. Долгое время о пребывании поэта в нашем городе не знали даже работники местного музея.

Павел Стреблов (1912-1984) более 20 лет проработал учителем в Пайдеской школе. Изгнанные из Пушкина в 1941 в порядке насильственной эвакуации всей большой семьей (отец, мать, брат, бабушка, тетка с мужем, а жена с дочерью были в это время в Ленинграде), они прошли трудный путь через Гатчину и Тарту, в конце концов оказались в Пайде. «Чудом остались живы, хотя побывали в немецком лагере. Эстония приютила и спасла их. Здесь, а не в России раскрылся Павел Иванович как талантливый поэт. Здесь вышли его книги», - писала в одном из писем родственница жены П.Стреблова Л.Ганзен.

Талантливы все Стребловы. Отец, Иван Богданович (1875-1951), закончил Академию Художеств, будучи учеником И.Репина. В Царском Селе у него была мастерская-школа, в которой учились одаренные молодые люди, а после революции он организовал студию изобразительных искусств для воспитанников детских домов. Сам он был художником-портретистом. Им создано более 3000 портретов писателей, художников, общественных деятелей. Со многими из них его связывали личные отношения, с некоторыми - дружба (М.Пришвин, Ал.Толстой, В.Шишков).

Сестра Ивана Богдановича, Анна Богдановна Кузьмина (1879-1974), воспитанница Смольного института, преподавала музыку и немецкий язык. Среди ее учеников был будущий композитор, сын писателя А.Толстого, Дмитрий Алексеевич Толстой. В Пайде до выхода на пенсию Анна Богдановна преподавала в русских классах Пайдеской школы. В ее маленькой квартирке был своеобразный салон, где звучала хорошая музыка, где пели романсы на слова Павла Ивановича, положенные ею на музыку.

Художником был и брат П.Стреблова - Всеволод (1914-1971). Хотя он не получил систематического образования, в Пайде известны его пейзажи, многие его зарисовки были опубликованы в разных газетах России, а позднее - Эстонии. Несколько лет Всеволод Иванович преподавал также в русской школе.

Самым известным представителем этой талантливой семьи в Пайде стал Павел Стреблов (1912-1984). Работая учителем Пайдеской школы, причем преподавал почти все предметы, кроме русского языка и литературы. Ученики особенно любили его уроки истории и биологии, он с детства любил животных. Кошки, собаки, канарейки, щеглы постоянно жили в его доме, поэтому и образование свое он получал на биологическом факультете Ленинградского Университета.

Фотография
П. Стеблов

Писать стихи он начал рано. Их слушали и крупные поэты, бывавшие в доме отца еще до войны. Многие стихи нравились и слушателям, и всем тем, кому Павел Иванович дарил их с посвящением. Нет в Пайде, наверно, ни одной русской семьи, жившей здесь во времена Стреблова, в которой не было бы его стихов.

Но печататься он стал довольно поздно. Сохранились некоторые рассказы, опубликованные в местной газете в переводе на эстонский язык уже в 40-е годы. Рассказ «Снегирь поэта» был опубликован в 9 выпуске альманаха «Эстония» в 1958 г. Затем благодаря сотрудничеству с А.Левиным в Кохтла-Ярвеской газете «Ленинское знамя» появилась в 1979-1984 гг. серия рассказов. Отдельными изданиями произведения Стреблова выходили в Эстонии трижды: сб. рассказов «Кафедра доверия» - в 1982 и 1988 гг., сб. стихов «Полоска в спектре» - в 1983 г. Готовились к печати еще 3 сборника: «Детско-сельские рассказы», «Летучее серебро» и стихи «Дорожный знак у поворота», - но по разным причинам ни в Таллине, ни в Ленинграде они опубликованы не были.

Последние 40 лет Павла Стреблова связаны с Пайде, где «вышли книги стихов и рассказов, здесь испытал он и горе одиночества, старая семья разрушена войной, новая так и не сложилась, здесь же 6 дорогих могил на местном кладбище, семью заменили звери. Но здесь же испытал он и величайшую радость творческую - успел подержать в руках и подарить друзьям свои книги.» (Л.Ганзен). Здесь же радовался успехам дочери, которая будучи преподавателем Ленинградского университета, стала, как и ее прабабушка, талантливой переводчицей с немецкого, датского, шведского, норвежского, исландского, английского и французского языков, членом Союза писателей. В одном из писем (от 10.11.1983 г.) он пишет своей доброй знакомой: «Сегодня получил от И.П. (дочери)… и две книги в подарок: «Андерсен» и «Евтушенко». В «Андерсене» на титульном листе стоит И.П.Стреблова, она и еще одна особа составляли этот сборник, редактировали. В статье «Андерсен в России» опять упомянута она - и как правнучка Ганзенов, и как редактор книги. Как-никак, но двое из Стребловых видны людям теперь.»

Больше всего произведений Стреблова посвящено животным, воспоминаниям о дорогом сердцу Царском Селе, но и природа Эстонии стала ему родной. И в скромной красоте Пайде и его окружения он замечал много достойного быть воспетым поэтом. За долгие годы он сумел полюбить неброскую красоту нашего края. Нередко самые теплые воспоминания переплетаются с почти восторженным восхищением от настоящего.

В рассказе «Найти человека» Стреблов признается в любви к нашему городу: «Почти на два месяца я отлучался из нашего небольшого городка, видел другие города и других людей. Везде было интересно и по-своему хорошо, однако я с радостью вернулся к моим пенатам. Я очень люблю то место, в котором прожил столько лет. И мне кажется, что место тоже любит меня.»

А в стихах это выражено так:

 

На Малой улице родился
Я большой.
Мир Царскосельский
Равен древним мифам.
Живу в Эстонии,
Болею здесь душой
И становлюсь
Довольно некрасивым
Обломком золотого
Корабля,
Внезапно потерпевшего
Крушенье,
Чтоб получила
Милая земля
В подарок
Милое
Стихотворенье.

Ленинградским гостям:

 

Здешних песен
И музыки ради,
Строчки вспомнить
Лирический звон,
Передайте вы там
В Ленинграде
Другу-всаднику
Низкий поклон

Я вот так и назначу, чтоб было,
Так велю для привета перу,
Чтобы сердца и нежность, и сила
Шли от Павла к знакомцу - Петру.

Медный Всадник
С простёртой рукою
Помнит молодость,
Помнит мою,
Потому, что и ныне
Строкою
Я о нем даже в Пайде пою.

(17.08.58).

Одно из своих стихотворений П.Стреблов закончил такими словами:

 

Назовем эту книжку, нет рукопись эту,
Просто, может быть, русским ответом рассвету,
Чтоб всегда бы мое восходящее солнце
По утрам поздравляло бы друга-эстонца.

Или:

 

Сторожат шиповники дорогу,
важно, грузно аисты летят,
конь, зубря? отставленную ногу,
мух хвостом гоняет наугад.

- Здравствуй, брат, гляди-ка, Палываныч?
Мы все те же, видишь, на посту!
День пройдет, и будет отпуск на ночь
и цветам, и конскому хвосту…

Это были стихи, ранее нигде не опубликованные, которые он посвящал своим многочисленным добрым знакомым.

А закончить хочется стихотворением из сборника «Полоска в спектре»:

Я

 

Человеком травяной тропы
я на свете
жил да поживал,
голубям
недорогой крупы
за сараем
щедро насыпал.
Я домой носил себе дрова,
говорил
понятные слова
ясеню,
котёнку
и щенку.
Словом, сделал что-то на веку?

Вот так по-разному смотрели на наш город почти из одной точки два разных поэта. Для одного пребывание в Пайде стало тяжелой «ссылкой», для другого город за долгие годы стал родным.

Людмила Пуусепп,
учитель Пайдеской гимназии.

Фотография

П. Стеблов


> В начало страницы <