"БАЛТИКА"

МЕЖДУНАРОДНЫЙ
ЖУРНАЛ РУССКИХ
ЛИТЕРАТОРОВ

№8 (1/2007)

ПИСАТЕЛЬСКАЯ
ЖИЗНЬ

 

САЙТ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ В ПРИБАЛТИКЕ
Союз писателей России – Эстонское отделение
Объединение русских литераторов Эстонии
Международная литературная премия им. Ф.М. Достоевского
Премия имени Игоря Северянина
Русская община Эстонии
СОВЕРШЕННО НЕСЕКРЕТНО
На главную страницу


SpyLOG

Валентин Распутин:
Время Достоевского

Из выступления на Международных днях Достоевского в Таллине, при вручении Распутину первой Международной литературной премии имени Ф. М. Достоевского. Опубликовано впервые в газете «День литературы» (март 2007). Публикация В.Г.Бондаренко.

Конечно, язык у Тургенева, а Тургенев, говоря современным языком, деревенский писатель, и у Льва Николаевича Толстого, и у Бунина, совсем другой, чем у Достоевского. Но есть и у Достоевского в языке какое-то пусть и торопливое, но могущество. И потом, каждый писатель, по-моему, должен внести в язык своего народа хоть одно, но свое слово. У Достоевского такие слова есть. Есть и у Тургенева. Есть свои словообразования у Александра Солженицына. Есть такие слова и у Астафьева, у Носова. А вот у новых писателей - нет. Слово у них какое-то стертое. Язык у них строго функ-ционален, несёт назывную функцию и не более. А народный язык сегодня погребен. Погребен неизвестно где. В словарях он есть, словари существуют. Но в словарь люди заглядывают всё меньше и меньше. Хотя хорошие словари выходят, но для кого? Никому, кроме библиотек, не нужно.

Когда я говорю, что состояние народа зависит от языка, от литературы, мне иногда кажется, что нам нашего старого народного Илью Муромца с печки уже не стащить. Если мы его не стащили с печки за эти десять самых ужасных лет, вряд ли стащим и в будущем. Очевидно, надо нам выращивать своего нового Илью Муромца, в чем-то непохожего на прежнего, и все-таки русского Илью Муромца, все-таки того, кто бы мог новым богатырем стать, и совершить новые подвиги во имя народа. А вырастить нового Илью Муромца можно только с помощью большой литературы, с помощью Достоевского, Пушкина, Толстого, с помощью лучших наших писателей. И наша литература обязана стать великой, а не просто поддакивать жизни...

…Нам нужна не реформа языка, а закон о языке. Я был в совете по русскому языку при президенте России, который работал в 1995 году. Мы составили программу по русскому языку, по его спасению... Передали в правительство, больше о ней никто не слышал. Проходит два года, опять созывается совет по русскому языку при президенте, опять начинаем работать, уже новый министр просвещения. Два заседания, и ничего... А закон нужен, такие законы есть почти во всех европейских странах. В защиту родного языка. Надо же как-то придержать желающих изгаляться над русским языком. Я искренне считаю, что сегодня, если кто и спасет Россию, то не какие-то там промышленники и экономисты, а русские учителя и библиотекари. Не бытие определяет сознание, а сознание определяет бытие. Так всегда оно и было. Как только пошатнулось сознание, рухнуло и бытие.

...Вы обратили внимание, у нас появилось очень много сумасшедших. Гораздо больше, чем было раньше. Я вижу это даже по своей почте. Каждую неделю приходит одно-два письма от сумасшедших. Люди просто не вынесли этих катастрофических перемен. Кто-то тихо умер. Кто-то сошел с ума. Можно смеяться над этим, можно плакать, но их действительно стало много в нашем обществе. Уже изменившаяся жизнь так повлияла на человека, на его сознание, что многие свихнулись. Это наша общая беда. А сколько хороших людей раньше времени ушло с инфарктами? Скончался наш хороший писатель Петр Лукич Проскурин. Этот человек совершенно не принял то, что произошло в его стране. Насколько у него хватило сил он сопротивлялся, жил в каком-то безвоздушном пространстве, пока хватало старого советского дыхания, а потом всё — обширный инфаркт. Он просто не желал принимать никаких разрушительных перемен. Очень много людей, и хороших людей, в России погибло таким же образом...

Что может поддержать человека в кризисной ситуации ? Литература, и не просто литература, а литература с ярким положительным героем, которых у нас так мало. Кого мы можем назвать? Платон Каратаев. Лишь отчасти. Тяжело нам выбираться без ярких примеров. Единственный положитель-ный герой в русской литературе — Алёша Карамазов. Незавершенный Алёша Карамазов. А если бы он был завершен? Мне кажется, единственным писателем в России, который мог бы создать образ положительного героя, был Федор Михайлович Достоевский. Он уже выходил за те пределы, которые положены свыше писателю.

…Не знаю, может быть, я не прав. И нужны новые попытки создания героя, кто у нас отважится на такое? Я согласен с Владимиром Бондаренко, что нам сегодня очень нужен героизм. Я бы даже уточнил, нам нужен жертвенный реализм. Не социалистический, и не капиталистический, а жертвенный реализм. Героический, жертвенный реализм, без жертвенности мы ни себя, ни народ не спасем....

... Для меня высокая честь стать лауреатом международной премии имени Федора Михайловича Достоевского. Именно имени Достоевского. Уже одно имя настолько поднимает значение этой премии, что ее трудно переоценить. Достоевский в русской литературе самый духовный писатель. Это самый совершенный писатель, о чем бы он ни писал. А он писал обо всем. Писал о широте русского человека, много писал и о наших грехах, и все-таки это самый совершенный писатель. Даже больше того, это духовник. Духовник русской литературы. Всё, что он ни писал, это удивительное приближение к читателю. Человек, как бы принимающий исповедь. Говорит он, а ощущение такое, что на исповеди находишься ты. Федор Михайлович лучше всех сказал о русском человеке. Полнее, добрее, умнее, он защитил русского человека на многие и многие времена. Он сделал всё для того, чтобы русского человека понял весь мир. Чтобы русского человека полюбил этот мир. Он показал всю сложность мира. Но если прежде его Смердяковы как бы предупреждали мир о своей опасности, то сейчас Смердяковы пошли в авторы книг и статей. Они пошли во властители дум. И пошли притом густою толпой, поддерживая друг друга, для того, чтобы захватить всю русскую литературу. Было два повода, два мощных стимула для создания русского человека. Это родная вера его, православная вера, и это родная литература. Когда была отвергнута вера, почти в течение ста лет русская словесность поддерживала духовное начало в народе, выполняла и священническую миссию пусть не в полной мере, пусть иносказательно, пусть в притчах. Сейчас у нас отвергается русская литература. Поддержит ли уже в свою очередь русская церковь русскую литературу ? Пока трудно сказать. Но надо надеяться, что будет поддерживать. Изначально даны были два крыла русской литературе, сейчас наше русское, почвенническое крыло отторгнуто властью, но далеко ли улетит птица нашей литературы на одном крыле? Нужна ли будет такая птица мировой культуре? Надеюсь, значение русской литературы еще вернется на ту высоту, на которой она была в прежние времена, во времена Достоевского, Толстого, Гоголя...

...В России сейчас издается книг даже больше, чем раньше. Оказывается, раньше у нас больше было требований к профессионализму писателя, к его духовности, нравственности, к его художественному таланту, к его языку. Сейчас никаких ограничений не стало. Издаваться может любой, кто соберет какие-то деньги на книгу. К большому кораблю русской литературы, уже вышедшему из гавани в открытое море, вслед ему, вдогонку, чтобы попасть на корабль и прикоснуться к вечности, ринулись сотни лодок с мощными коммерческими моторами, догнать и заскочить на корабль. Мол, мы тоже писатели…

…Нам сегодня нужна цензура качества. Не политическая цензура, а художественная и нравственная. Иначе литература перестанет существовать. Этот поток барахла необходимо остановить. Даже либералы признают, что нельзя печатать все, что приходит больным людям в голову. В России должна быть нравственная цензура…

Владимир Бондаренко,
главный редактор «День литературы»*

(Из статьи «Распутинская поступь», «ДЛ», март 2007)

«…Валентин Распутин, воистину, обладает народным сознанием, он, если пишет, то через образы его героев, через их действия и поступки, до читателя доходят импульсы национального русского сознания. Может быть, поэтому его и боятся читать наши нынешние власти? Боится читать наша интеллигенция, чтобы, не дай Бог, не проникнуться хоть на миг национальным сознанием. Его боятся экранизировать, боятся допускать к телевидению, ибо за ним всё ещё живая Святая Русь.

Думаю, в сегодняшней России единственно Валентин Распутин мог бы претендовать на Нобелевскую премию по литературе, но нужен ли раскормленному сытому Западу голос национальной России? Этот голос, уловленный и отраженный Распутиным не слышат, не видят и не хотят говорить о нем. Какое-то зеркальное теневое изображение трех священных буддийских обезьян, которые не говорят зло, не слышат зло и не видят зло. Наша всё ещё из последних сил господствующая либеральная культура, разрушающая добро, не слышащая добро и не видящая его, хотела бы пройти мимо юбилея Валентина Распутина, но она с ужасом слышит гул подземной Руси, ей нечем заткнуть пробоины в своем корабле, и она выну-ждена, уверен, будет заговорить об этом юбилее, и даже, как и положено, перехватить все микрофоны, пропеть осанну.

Неизбежное признание Валентина Распутина я связываю даже не с его огромным даром, не с признанием художественной законченности его шедевров, а с соучастием его в сотворении русского национального бытия. Всё-таки, в России всегда “В начале было слово…”, и прочувствованная писателем проблемность национального существования, предел национальной униженности, нарастающая потребность в выстреле Тамары Ивановны сначала прорвалась в повести “Дочь Ивана, мать Ивана”, практически не замеченной в широкой печати, а потом уже в кондопожских событиях. Он как бы стал предтечей Кондопоги, и если бы власти умели прислушиваться к голосу русских национальных писателей, они могли бы давно уже изменить ритм общественной жизни страны. А уже Кондопога вызвала к жизни слова президента Путина о русском мире и заверения о том, что сам он — русский человек во всех своих проявлениях.

Он – мягче воска, он — тише монаха-молчальника, он — скромнее и неприметнее застенчивого провинциального гостя, но распутинская поступь уже десятилетия определяет нашу русскую культуру. Его слова — это слова глубинной России, его беды — это беды всего русского народа. И даже в трагедии своей семейной он оказался рядом с народом, тоже погруженным в пучину мелких и великих трагедий.

Заискивающее полупризнание нашей элитой Валентина Распутина — это полупризнание неизбежного существования своего собственного народа, который живет мимо нефтяных и газовых скважин, отданных в руки ворюг и проходимцев, живет мимо собственной власти, как бы не замечая её. Нынешняя немногословность Валентина Распутина — это сакральное молчание национальной России. Или это молчание перейдет в кладбищенскую мистическую тишину, которая еще сотни лет будет пугать тех, кто осмелится заселить пространства затаенной Руси, или взорвется, пропитанное кровью и потом низовой униженной и обездоленной коренной и всё ещё достаточно многочисленной нации, и сметет, как в 1917 году, без жалости и без пощады всю верхушечную подкормленную элиту, или же выйдет на поверхность и перейдет в новую мощь Пятой Империи — никто предсказать из политиков не сможет. Прочувствовать могут только национально чуткие писатели — такие, как Валентин Распутин.

Валентин Григорьевич Распутин даже исторически жил и живет уже в совершенно разные времена, в двух тысячелетиях, в двух разных цивилизациях, и какие бы столь разные они ни были, национальная Русь при всех переменах оказывается где-то в глуби. И вся распутинская сокровенная образная сострадательная проза, от первой повести шестидесятых годов, от “Последнего срока” до недавней повести уже третьего тысячелетия, до “Дочери Ивана…”, оказывалась голосом из русских национальных глубин. И голос этот становится всё жестче и жестче.

Как писал когда-то Конфуций: “Правитель — это корабль. Его подданные — это вода. Вода — это то, что несет на себе корабль, но она может его и опрокинуть…”

Правители, не слушающие своих писателей и своих мудрецов, оказываются теми самыми опрокинутыми кораблями. А вода национальной жизни течет себе дальше и не желает слышать вопли и стоны опрокинутых, ибо надо уметь прислушиваться к силе волн, надо иметь хороших лоцманов и штурманов на борту.

Так уж повелось, что в России редко прислушивались к русскому народу, и власти сплошь и рядом поступали вопреки ему, лишь национальные писатели улавливали эту огромную народную энергию в свои словесные ловушки. И потому русский народ тоже часто действовал вопреки. Вот как перевернуто — национальной альтернативой — прозвучали большевистские призывы в душах людей глубинной Руси... Потом их вновь загнали в подполье, а то и прямо на кладбища. Они так и не нашли выхода на поверхность. И вся распутинская проза оказалась голосом из глубин. Вот почему нас так тянет к ней. Вот почему смешна и неопасна позолота наград и званий. Чем в год юбилея наградить Валентина Распутина? Что может быть выше, страшнее и величавее, что может быть прекраснее и ужаснее, если в этот год всплывет Матёра, поднимутся обреченные на смерть, очнутся забубенные пропитые головушки и крикнут грозное распутинское “Не смей!” А куда еще деваться нашей зашевелившейся Святой Руси?...».

Савва Ямщиков
«День литературы», март 2007

(Из статьи «Верный сын России»)

«С творчеством Валентина Распутина, о котором много слышал тогда лестных слов, но не читал еще ни одной его вещи, впервые удалось познакомиться в Рождественские кануны 1979 года. Была у меня традиция на последнюю неделю декабря уезжать к друзьям в Таллин и там, вдали от московской суеты, подводить итоги и планировать будущий год.

В уютном номере гостиницы “Виру”, прежде чем засесть за рабочие бумаги, отворил я однотомник, вместивший почти всё написанное тогда Распутиным, и с первых же страниц понял, что имею дело с подлинным открытием. В течение трех дней не выходил я на улицу, пока не освоил “Живи и помни”, “Последний срок”, “Деньги для Марии”, а самое главное, “Прощание с Матерой” — эту настоящую эпопею умирающего сельского быта, умирающего, но населенного удивительными людьми, несущими в себе генетическую память о мощных корнях русского крестьянства. Меня удивило, как Распутин, молодой тогда еще совсем человек, так глубоко знает жизнь деревни и рассказывает о ней, словно не одно столетие провел среди ее жителей.

Вернувшись в Москву, я поспешил познакомиться с прекрасными распутинскими рассказами, а заодно потянулся к книгам Астафьева, Белова, Носова, Шукшина, Абрамова и других истинных русских классиков, почему-то враз заклейменных расторопными критиками тавром “деревенщики”. В самом названии мне ничего плохого не слышится, но ведь столичные знатоки специально ставили их поодаль от основной, как им казалось, магистрали литературного движения. А ведь и Тургенев, и Толстой с его Левиным и Брошкой, и Некрасов — самые что ни на есть истовые “деревенщики”. Вольно им, критикам, судить, а я же понял, что писатели, мне открывшиеся, продолжают лучшие традиции великой нашей прозы, и без них русская литература обеднела бы.

Большим событием стали для меня личное знакомство с Валентином Распутиным, перешедшее в деловые встречи, записи совместных телевизионных бесед, его участие в моём фильме о Сурикове, поездки к радушному хозяину в Иркутск и на Байкал. Скромный до внутренней застенчивости Валентин своими основательными суждениями и взглядами на окружающих помогал мне разбираться в сложных аспектах повседневья. Особенно дорожу я его письмами, немногочисленными, но всегда глубокими, как бы дополняющими литературное творчество.

Страшно мне было смотреть, когда в начале “перестройки” набросились на Распутина и близких ему по духу художников словно с цепи сорвавшиеся дети этой “перестройки”, а заодно и “дети Арбата”. Хорошо знаю, как переживал и переживает Валентин беду, обрушившуюся на родную землю, принимая её так близко к сердцу, как болеют за жизнь самых дорогих людей. Да, он мало писал последние годы, но, читая “Избу”, “В непогоду”, интервью, публицистические статьи и выступления, я понимал, что планку своего дарования и профессиональной требовательности к себе Распутин ни в коем случае не занижает. С нетерпением ждал я большого произведения от большого мастера, и вот теперь, прочитав новую повесть, снова убедился в силе и мощи его дарования.

“Дочь Ивана, мать Ивана” Распутина, где каждая строка выстрадана и наполнена нечеловеческой болью и переживанием за своих героев, а значит, и за всю Россию, принимал строго дозированными порциями. Несколько страниц за вечер, постоянное возвращение к предыдущим абзацам отнюдь не давили на психику, но требовали полного растворения в происходящем и сочувствия страшной человеческой драме. …».

Фотография

Поэт Г. Иванов и В. Распутин в Таллине. 2001 год


Фотография

Валентин Распутин, Галина Нооркыйв и Владимир Бондаренко (Москва)


* Бондаренко Владимир Григорьевич, критик, публицист. Родился 16 февраля 1946 года в г.Петрозаводске, в Карелии. Мать из славного поморского рода, из Холмогор. Отец - из запорожских казаков, волею судьбы и суровой реальностью тридцатых годов оказавшийся на русском Севере, где и проработал всю жизнь в лесной промышленности. Учился сначала на химическом факультете в Ленинградской Лесотехнической Академии, но уже там занялся творчеством, был знаком с И.Бродским, М.Шемякиным, В.Стерлиговым, кругом филоновцев, издавал рукописный журнал. Позже поступил в Литературный институт, который окончил в 1979 году. Работал в «Литературной России», «Октябре», «Современной драматургии», был завлитом как в Малом театре во времена М.Царева, так и в МХАТе у Т.Дорониной. Еще в семидесятые годы стал идеологом движения «сорокалетних», за что подвергался критике в официальной печати, выпустил книгу о них «Московская школа, или эпоха безвременья». Ядро «сорокалетних» составили Александр Проханов, Владимир Личутин, Анатолий Ким, Владимир Маканин, Руслан Киреев, Анатолий Курчаткин, Владимир Орлов, Владимир Крупин. В Союз писателей был принят в 1983 году, сразу после появления в «Правде» разгромной статьи «за антиленинский подход к национальной политике». Лишь после этого разгрома четко примкнул к так называемой «русской партии» в литературе. Перестройку в ее горбачевском виде не принял. Написал в 1987 году резкую статью «Очерки литературных нравов», за что и был назван в «Огоньке» врагом перестройки номер один. Активно участвовал в патриотической оппозиции. Помогал Александру Проханову создать главную газету оппозиции «День», где работал заместителем главного редактора. После вооруженного налета на «День» в 1993 году и официального запрета газеты был в числе основателей газеты «Завтра». В 1998 году основал газету «День литературы». Автор пятнадцати книг эссеистики и критики, среди них «Позиция», «Непричесанные мысли», «Крах интеллигенции», «Россия - страна слова», «Дети 1937 года». Член редколлегии журнала «Наш современник».


> В начало страницы <