"БАЛТИКА"

МЕЖДУНАРОДНЫЙ
ЖУРНАЛ РУССКИХ
ЛИТЕРАТОРОВ

№3 (2/2005)

ИЗОБРАЗИТЕЛЬ-
НОЕ ИСКУССТВО

 

САЙТ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ В ПРИБАЛТИКЕ
Союз писателей России – Эстонское отделение
Объединение русских литераторов Эстонии
Международная литературная премия им. Ф.М. Достоевского
Премия имени Игоря Северянина
Русская община Эстонии
СОВЕРШЕННО НЕСЕКРЕТНО
На главную страницу


SpyLOG
Сийг Валентина Андреевна — искусствовед, журналист и публицист, живет в Таллине.

Валентина Сийг

МЕЧТА О БЕЗМЯТЕЖНОМ ВЕКЕ
(Художник Сергей Инкатов)

Выставки изобразительного искусства русских художников благодаря инициативе их организаторов, слава Богу, сегодня еще не стали редкостью в таллинских галереях. Они по-прежнему доставляют радость встречи с давно знакомыми и почитаемыми мастерами, многие из которых сохранили достоинство, остались верны своим принципам и, не поддаваясь соблазнам моды, держатся в стороне от ярмарочной суеты коммерции и назойливо пёстрых доктрин, что во все времена делало честь талантливым людям и вызывало к ним искреннее уважение.

Возможно, именно на фоне работ этих мастеров, являющих некую сущность художественности, все отчетливей возникает ощущение, что наши выставочные галереи буквально захлестывает экспансия творческих излияний, заимствованных у европейских кумиров из других эпох, других течений и стилевых направлений — с их рациональным эстетизмом, кубизмом-конструктивизмом. И прочими изысками ар нуво.

Все чаще и настойчивей неискушенный зритель, заглянувший в выставочный зал, превращается всего лишь в некий стаффаж в общей композиции откровенных фразеологий, прямых цитат и лукавых стилизаций под давно вошедших в историю искусства мастеров.

Более того, искусство, некогда ориентированное на диалог со зрителем, очень важный для творческого человека диалог, живой обмен мнениями, теперь даже не то чтобы утратило эту функцию, но программно демонстрирует абсолютное безразличие к мнению «рядового» зрителя. Другое дело — «крутой», который, того и гляди, попросит «завернуть» пару-тройку «картинок».

Впрочем, может ли быть иначе на выставках-продажах, где каждая картина имеет свой ценник. Ведь художник, что ни говори, «тоже хочет жить», как тот жареный цыпленок из известной песенки времен НЭПа.

И все-таки они вертятся. Не зря же древние латиняне были убеждены, что искусство вечно. И все-таки на каждой экспозиции, вопреки рыночной ориентации, можно найти нечто такое, что не вписывается в общий ряд.

Работы Сергея Инкатова, не так давно появившиеся на выставках русских художников, в Галерее Русского драмтеатра Ольги Любаскиной сразу привлекли к себе внимание. Даже не столько поистине нездешней звучностью колорита, сколько самобытностью, взрывным темпераментом, индивидуальностью мироощущения.

Каждый его пейзаж, написанный словно в лихорадке вдохновения, покоряет своей энергетикой, будоражит своей экспрессивностью и пробуждает давно забытые мечты.

Природа для него словно храм, где можно зарядиться красотой земли. Отрешиться от суеты сует. И насладиться вечной игрой света и цвета.

Каждая его работа — что бы ни изображала кисть художника, — пронизана некой личной причастностью к сюжетному мотиву. Будь то таинственный портрет осени, полыхающей «багрянцем золота», некие абстрактные города, памятники архитектуры или натюрморты, он всецело отдается впечатлениям жизни и ярких красок природы во всех ее изменчивых ликах: цветении весны, зрелости лета, трагической безысходности зимы... При этом он никогда не изображает землю исковерканную, изуродованную и загаженную человеком, всегда как бы приподнимаясь над унылой реальностью.

— Ведь Земля живая. Ей больно, — скажет он потом.

Мы встретились с Сергеем Инкатовым после одной из выставок. И, естественно, мой первый вопрос касался его впечатлений.

— Знаете, если честно, мне там было скучно, — ответил он с характерным восточным акцентом. Все очень красиво, все блестит. Но не греет. Техника, даже виртуозная, не греет, если за ней нет... Не подберу нужного слова.
— Чувств?
— Да, именно.
— Стекляшки под бриллиант, — сказала я, скорей для себя, подытоживая собственные впечатления. — Маньеризм.
— Точно — маньеризм! — он вдруг очень оживился. — А мне по душе импрессионисты. Люблю Моне, Сезанна, Ван-Гога, Серова с его «Девочкой с персиками», «Девушкой, освещенной солнцем», Кандинского, Малявина люблю, Мартироса Сарьяна. Там ведь жизнь живая.
— А что не любите?
— Блеклость не терплю. Покой. Не люблю злых и завистливых людей. Постные лица. Белый цвет не люблю: у него нет запаха. Понимаете? Снег никогда не пишу — это имитация эмоций, как у маньеристов.

Мне стало вдруг смешно — откуда-то всплыла в памяти весьма изящная характеристика, данная Александром Бенца почти сто лет назад в одном из его обзоров художественных выставок в парижских салонах. «Маньерист», — написал он, — не знает возбуждения». Потом, видимо, подумав, решил добавить: «Возбуждения, которое иначе, чем столь забытым русским словом, как вдохновение, не назовешь». Уж кто-кто, а Бенца, этот выдающийся русский исторический живописец, иллюстратор русской классики, организатор знаменитого «Мира искусства», редактор одноименного журнала, критик, сценограф-постановщик русских балетов Дягилева, знал, что такое возбуждение.

Увы, времена меняются. Изобразительное искусство, как и литература, и театр уже не тянут на роль тех «возбудителей» общественного сознания, которые «за все и перед всеми в ответе», о чем столь проникновенно сказал когда-то поэт:

 

О, знал бы я, что так бывает,
Когда пускался на дебют,
Что строчки с кровью —
убивают?
Нахлынут горлом и убьют...

Теперь все больше пускаются на дебют с единственной целью — дороже «рукопись продать».

Пока мы ехали из центра Таллина в Маарду, где обосновался Сергей Инкатов, он легко и просто, во всех подробностях, рассказал свою отнюдь не простую биографию.

Он, что называется, типичный представитель того молодого поколения, того «племени», которое столь проникновенно приветствовал русский классик и которым хитромудрые китайцы осторожно нашептывали, дескать, не дай вам Бог жить в эпоху перемен. Будто человек сам выбирает время жить и время умирать.

— Я, вообще-то, бакинский армянин, — начал Сергей. — Мне 33 года, возраст Христа... Только мне кажется, что я прожил уже много жизней.

С детских лет у него была тайная мечта. Поэтому всем ребячьим играм в шумных бакинских дворах он предпочитал рисование. Никто до поры до времени не придавал такой странности особого значения: чем бы дитя ни тешилось... Но когда мальчику стукнуло пять лет и он, взобравшись на стул, словно на трибуну, торжественно объявил родителям и всей своей большой и темпераментной родне, что будет знаменитым художником, это произвело ой-ой-ой какое впечатление. Надо было как-то реагировать. Надо было что-то предпринимать. Советы были разные. Однако отец, почесав затылок, взял сына за руку и отвел его в детскую художественную школу при Бакинском доме пионеров. Сергей и сегодня светится, вспоминая тот день, превратившийся для него в праздник жизни.

— А дальше, — говорит, — было, как в стихотворении: «Старик Державин нас приметил...»
— Неужели? — вырвалось у меня.

Наверное, у каждого есть свой Моцарт, свой Сальери. Свой Державин. И встреча с ним. У Сергея Инкатова было так. Однажды преподаватель художественной школы повел своих воспитанников на этюды, в старый город, к Дворцу ширваншахов. А там, как выяснилось, в это время были съемки фильма Сергея Паранджанова. Увидев «самого Паранджанова», преподаватель решил тут же увести учеников, чтобы не мешать маэстро. Однако маэстро, в свою очередь увидев пионеров с этюдниками, тут же остановил съемки, чтобы дети могли спокойно поработать. Потом он подошел к каждому посмотреть наброски.

— И вдруг, — вспыхивает Сергей, — вдруг остановился рядом со мной. Как, спрашивает, твое имя. В каком учишься классе. Я, говорит, верю, что ты будешь настоящим художником. Как прославишься — позвони. Потом обнял меня, засмеялся. И написал на моем этюде: «Очень талантливый ребенок. Помогите ему. С.Паранджанов».
— Ну и как? Помогла вам рекомендация маэстро?
— Знаете, этот человек всегда был для всех нас кумиром. Режиссер, сценарист, художник. И все — с большой буквы. Даже когда его посадили в тюрьму, не убавило его славы. Его автограф был тогда как ключ, который открывал все двери. Но мне не пришлось воспользоваться его рекомендацией.

И правда, не пришлось, убеждаюсь, слушая Сергея. Так распорядилась судьба. Тем не менее, столь высокая, быть может, даже завышенная на тот момент оценка, была точно психологически выверена, что попала в самое сердце юного художника. Задела некие магические струны в его возвышенной душе. И в конечном итоге заставила быть строже к себе, «не гореть посуху», как говорил один эстонский художник слова, не суетиться, не метаться, ни под кого не подлаживаться. И, главное, не начинать работу, пока что-то не зазвучит, не заискрится в душе. Но это будет потом. Это чувство профессиональной взыскательности, вообще-то, дано не каждому. Навещает лишь избранных. И приходит на цыпочках...

Окончив художественную школу, Сергей Инкатов поступил в Бакинское художественное училище и стал постигать премудрости живописного мастерства. Все в его жизни было ясно и как бы заранее предопределено. И тут грянул карабахский конфликт. Война, внезапно обрушившись на людей, считавших дружбу с соседями и традиционное восточное гостеприимство столь же естественной нормой быта, как восход солнца, в считанные мгновения смешала все в кучу, всколыхнула волну такого звериного инстинкта, что все превратились в заклятых врагов, все стали сводить друг с другом счеты. Пришлось спасаться, кто как и куда может. Семья Инкатовых распалась на части. Один дядя оказался в Москве, другой — в Твери. Сестра с семьей как политическая беженка уехала в Америку. Мать с отцом всячески пытались поменять свою большую бакинскую квартиру, пока, наконец, не очутились в Эстонии. За это время Сергей успел перевестись в Тверское государственное художественное училище, получить диплом о его окончании и перебраться в Москву, к дяде. Надо отдать ему должное, он не затерялся в огромной столице России, с ее избытком талантов, все повидавшей и от всего уставшей. Более того, молодой армянский живописец успел обзавестись там не только друзьями-коллегами, но и оценившими его талант галеристами.

— Сам удивляюсь, но в московских художественных галереях с удовольствием принимали мои картины, — говорит он. — Принесу пару работ, их тут же продадут; позвонят — приносите еще. Никто меня в Москве не зажимал, не вытеснял, не указывал, «где мое место». Наоборот, коллеги поделились опытом, помогли сориентироваться, подсказали, где лучше выставлять свои работы, куда не стоит соваться. Рынок есть рынок, но я — художник, а не коммерсант. Не терплю алчность, деляг, хитрых и жадных. У них на лице этот знак. Если вижу, что человеку действительно понравилась моя живопись и он просит сбавить цену, я всегда уступлю.
— А что Вам импонирует в людях?
— Доброта, искренность, бескорыстие. И еще — готовность помочь другому. В Москве встречал много таких.

Возможно, Сергей так и остался бы в Москве. С его темпераментом, контактностью и душевной ширью он явно не засох бы в ее атмосфере. Но сыновний долг звал к родителям. Так десять лет назад он оказался в Эстонии.

А через пару лет он встретил свою судьбу — голубоглазую русскую девушку, студентку пединститута. Ну, а дальше все пошло своим чередом. Справили свадьбу. Родили дочь. Купили квартиру в Маарду, куда он и пригласил меня, чтобы показать свои работы.

Надо сказать, что в этом смотре, ко всеобщему удовольствию, приняла участие вся семья — шестилетняя дочь Вика, гостеприимная и приветливая жена Ольга, а также теща Сергея, спокойная и степенная. И надо было видеть этот семейный портрет в интерьере. И надо было слышать комментарии шестилетней очаровашки Вики, объяснявшей мне, где, когда и как была создана каждая работа.

— Помнишь, папа, — волновалась она, — как ты проснулся и стал писать вот это море с яхтами.
— Помню, — улыбается отец.
— А потом, — не унималась дочь, — ты написал еще три моря с яхтами. Только они совсем разные. Почему?
— Потому, что там другое настроение. Сейчас я их принесу.

Они действительно совершенно разные, хотя изображают, казалось бы, один и тот же сюжет: море с яхтами. В дивный солнечный день, в хмурый, пасмурный. И в бурю. Оказывается, сколько очарования, тревоги и предчувствия трагедии может передать кисть художника в одном, столь привычном для глаза прибалтов, мотиве.

Смотрю другие его работы. Красочные экспрессивные пейзажи, виды городов с птичьего полета, цветущие равнины, голубое небо. Буйство цвета. Земля, которую он видит во сне. Мечта художника о безмятежном веке.

На Востоке говорят: если человеку суждено быть шахом, он не станет погонщиком верблюдов. У Сергея Инкатова потрясающая зрительная память. Ольга, его жена, преподаватель Маардуской школы искусств, говорит, что до сих пор не может привыкнуть к тому, что вдруг, ни с того ни с сего, скажем, за чашкой кофе, на прогулке в лесу, парке, у моря, он может спросить: «Помнишь тот пейзаж за окном гостиницы?» Или: «Тебе ничего не напоминают эти облака?.. Эти мачты?.. Тебе не кажется, что вон тот человек очень похож на нашего соседа?» Какого, изумляется она, соседа? Оказывается, того, с кем почти десять лет назад они ехали на экскурсию в одном автобусе... Пожалуй, именно вот эта внутренняя память и привносит в его сюжеты, при всей их абстрактности, отвлеченности от конкретики и детализации, некую легкость узнавания.

— Что вы скажете? — показывает он мне очередной городской пейзаж.
— Иерусалим? — вырывается у меня.
— А это?
— Испания... Я была там, вы очень точно выразили дух этой страны. Мадрид — удивительный город.

Он светится, будто услышал редкий комплимент. Картина, как выяснилось, называется «Улица в Мадриде».

— Вы бывали там?

Оказывается, Сергей не видел «в лицо» ни Иерусалима, ни Испании. Все это пока лишь в области мечты.

Есть еще одна загадка в его творчестве — мотив православного храма, возникающий всегда неожиданно. Вдруг, словно белые лебеди, вытянув шеи, тихо и скорбно, поплывут над его городами купола и куполочки русских церквей. Словно песня, берущая за душу. Словно вечная память о тех, кто ушел навсегда. Откуда у восточного человека это столь пронзительное ощущение русской души? Уже расставаясь с гостеприимной семьей, решилась спросить о вере.

— Понимаете, — услышала в ответ, — после Карабаха я живу с Богом в сердце. У церквей очень мощная энергетика, они притягивают, мимо них трудно пройти. Когда жил в Твери, понял, что России не может быть без ее святынь...
— И без ее святых, — вырвалось у меня, — которые молились за судьбы мира. И плакали за каждого человека на земле.

Уже в машине, на обратном пути, он продолжил эту тему.

— Я часто бываю в церкви. Но все же не считаю себя верующим. Думаю, что пока не заслужил такого звания.

Честно говоря, поразил меня его ответ: не заслужил звания верующего... Кажется, Н.Бердяев когда-то выразился в том смысле, что мучающийся атеист — ближе к Богу, чем самоуверенный христианин.

Сегодня Сергей Инкатов в прекрасной форме, полон сил и планов. Он был участником многих художественных выставок, в том числе международных. Состоялось несколько его персональных выставок. Он сотрудничает с художественными галереями Баку и Твери, Москвы и Дюссельдорфа, Петербурга и Таллина. Его живопись пользуется успехом, имеет своих поклонников. И, как свидетельствуют факты, продолжает свою самостоятельную жизнь в частных коллекциях России и Финляндии, Испании и Германии, Франции и Швеции, США и даже в далекой Австралии.

> В начало страницы <