"БАЛТИКА"
МЕЖДУНАРОДНЫЙ
ЖУРНАЛ РУССКИХ
ЛИТЕРАТОРОВ

№6 (2/2006)

ПРОЗА

 

САЙТ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ В ПРИБАЛТИКЕ
Союз писателей России – Эстонское отделение
Объединение русских литераторов Эстонии
Международная литературная премия им. Ф.М. Достоевского
Премия имени Игоря Северянина
Русская община Эстонии
СОВЕРШЕННО НЕСЕКРЕТНО
На главную страницу


SpyLOG
Владимир Николаевич Илляшевич (1954) — писатель­прозаик, публицист, секретарь правления Союза писателей России, председатель Эстонского отделения СПР, живет в Таллине, Эстония.

Владимир Илляшевич (Таллин)

Киллер

На чердаке стоял устойчивый запах ржавой влаги, отжившей свой век мебели, затвердевшего голубиного и мышиного помета. Темно­серая пыль, скопившаяся десятилетиями, покрывала густым, почти сантиметровым слоем скрипучий дощатый пол, потемневшие полусгнившие стропила, присыпала разбитые фанерные ящики, смятые картонные коробки и обломки деревянной рухляди.

Сквозь пару пустых оконных проёмов с давно выбитыми стеклами и остатками рам на чердак забегал легкий ветерок, слегка колыша старое тряпьё, едва зацепившееся за здоровенный ржавый гвоздь. Кое­где листовая жесть крыши в облезлой коричневой краске чуть повизгивала в соединениях открепившимися краями. На полу, на входе — толстый пожелтевший свечной огарок, скособочившись, торчал из стеклянной банки в грязных пылевых разводах и с остатками этикетки «Mайонез Провансальский».

Воцарившаяся здесь полутемень глотала рассеянный дневной свет и скрадывала редкие солнечные блики. Низкий скат крыши надежно укрывал нутро чердака. Проёмы узких окон светились яркими квадратами словно фотокартинки на зашарпанных стенах казематных камер. Одно из окошек выходило на сторону улицы, через него доносился шум проезжавших машин и звон трамвайных рельсов. Проём находился на полуметровой высоте от пола и открывал вид на верхние этажи такого же пятиэтажного дома, что стоял напротив, через улицу. Стены здания давно не обновлялись, и потому по всему фасаду лишаями краснели кирпичные пятна из­под остатков темно­коричневой штукатурки, отвалившейся со временем.

Именно под этим проёмом на полу был расстелен большой кусок черного полиэтилена. Из такой плотной и грубой пленки продаются в хозяйственных магазинах мешки в рулонах. На этой импровизированной подстилке сидел курчавый русоволосый мужчина средних лет и спортивного телосложения в джинсах и в темно­синей нейлоновой куртке. Среди множества лиц встречаются такие, что не носят на себе печати какой­либо особости или просто характерной черты — бесцветные, равнодушные лица, застывшие в одинаковом выражении безразличия ко всему, что происходит вокруг. О таких говорят — без особых примет, они — не запоминающиеся, одним словом, никакие... Правда, бывает, что на ином, совершенно ничем не примечательном лице из­под обычно опущенных ресниц нет­нет да и блеснет быстрый и пристальный взгляд умных, холодных глаз. В такие мгновения стороннему наблюдателю приходит на ум старинная поговорка о тихом омуте, в котором всякое разное водится, но буквально в следующий миг лицо это и взгляд стираются из памяти навсегда под спудом бесконечной вереницы будничных деталей. Не то, что в толпе не приметишь, а прошмыгнет такое лицо мимо на одиноком маршруте и то же ощущение — будто никто и не повстречался на пути. Лишь при изрядном напряжении из закоулков памяти всплывет неприметная фигура, а лицо так и останется смазанным пятном, об обладателе которого и сказать­то толком нечего. Разве что — мужчина или женщина неопределенных лет и занятий.

Он сидел, слегка повернув голову в сторону окна и обхватив колени руками в плотно облегающих кисти нитяных белых перчатках. Его взгляд был устремлен на одно из окон в доме напротив. За раздвинутыми занавесками, сквозь стекло, в полусумраке виднелась комната с низким широким креслом светло­коричневой кожи и журнальным столиком, заставленным раскрытыми книгами, кипами какиo­то бумаг и допотопным магнитофоном с бабинами кассет. Видимо, второе кресло находилось напротив через столик, но оно, скрытое за стеной справа от окна, лишь угадывалось. Из глубины кабинета проступали контуры старинного торшера и огромного книжного шкафа, наверняка заставленного томами капитальных изданий и чьих­то собраний сочинений. Изредка комнату пересекала фигура седого человека в светлом пуловере, цвет которого было трудно распознать из­за кабинетного полумрака.

Мужчина на чердаке знал, что рано или поздно завечереет и зажгутся светильники торшера, седовласый усядется в уютное кресло, и на фоне электрического освещения его будет легко рассмотреть. Особенно в оптический прицел снайперской винтовки, лежавшей перед мужчиной и аккуратно им собранной из деталей­блоков, принесённых в неброской спортивной сумке, кинутой здесь же рядышком. Сумка была новенькая. В ней ему передали разобранное снайперское оружие с магазином на разовый выстрел, оптику и коробочку с пятью патронами. Профессиональная штуковина. Опытному стрелку достаточно одного выстрела. Высокого класса киллер оставляет после выполнения задания оружие на месте и быстро, по возможности незаметно, покидает засадную позицию. Перчатки снимет, когда будет выходить из здания, сунет их в карман нейлоновой куртки, чтобы потом выбросить ее в мусорный контейнер, где подальше, в другом конце города. Вместе с полуизношенными кроссовками на номер большим размером, оставившими следы на запылённой поверхности пола. Переобуется, перед тем как сесть в машину, оставленную за три квартала. Стянет толстые шерстяные носки и обуется в свои модельные, мягкой кожи туфли «Ллойд» на тонкой подошве. Потом, через три дня — полный расчет. К уже полученному задатку в пять тысяч долларов прибавится еще двадцать пять штук «зелени». Затем — быстрый отъезд куда подальше. После тщательно подготовленной и исполненной работы полагается исчезнуть и отдохнуть. Где­нибудь на белопесчаных пляжах Средиземноморья. Или у латиносов на островах Южной Америки. А, может, и в финской Лапландии у чистых, первозданных озер с рыбалкой и вечерними кострами возле арендованной комфортабельной «кесямёкки»*.

Парень в синей нейлоновой ветровке тихо, почти без шума пододвинул к чердачному окну большой деревянный ящик, почти загородив проём и оставив небольшую прорезь между остатками рамы и ящиком. Ровно настолько, чтобы просунуть в промежуток узкого пространства ствол винтовки и сохранить обзор для прицела. Он снова застыл в прежней позе, не отрывая взгляда от окна кабинета, где должен будет появиться незнакомый ему человек, который сегодня станет мишенью. Смерть его не интересовала. Выстрел должен быть точен и, как говорят судебные медэксперты, нанести несовместимое с жизнью повреждение. Головы или грудной клетки. Мозга или сердца. Наповал, чтобы убиваемый не мучился и даже не понял ничего из происшедшего в один миг.

«Мне ни тепло, ни холодно от этого. Работа как работа. Ничего личного, только бизнес», — вспомнилась фраза из американского гангстерского боевика, увиденного несколько лет назад. В киноленте один мафиози убивает друга детства по приказу «крестного отца», жалеет его до слез и просит прощения. Но не выполнить работу не может. Таков деловой закон. Каждому — своё. Теперь у него тоже точно такой же бизнес. Без груза детских воспоминаний. Попахал в прошлом инженером­конструктором, надежды немалые подавал, как говорил директор института, а вот, поди ж ты, пригодился вовсе не сопромат, а первый разряд по пулевой стрельбе. Нынешнее дело тоже требует своего рода огромной ответственности к заказу, скрупулёзности, тщательной проработки деталей, стальных нервов и верной руки. Как у сапёра или, вернее, хирурга. Сапёр своей жизнью рискует, а хирург — чужой. Правда, тот и другой идут на риск, чтобы спасти кого­то, а он — чтобы отнять жизнь. Впрочем, это — не важно. Все на том свете окажемся, как время придет. Для кого­то раньше, для кого­то позже. Там — ничто. Тишина, абсолютная тьма, нуль. В бесконечности нет времени и пространства. Нет там понятия «от и до». Нет собственного «я», нет никого и ничего... Гётевский Фауст Богом хотел стать. Оттого и восклицал, что, мол, остановись мгновение! ты — прекрасно! Да только вне времени может быть лишь Бог. Только для Всевышнего не существует ни времени, ни пространства... Ежели сам богом стал, то и бога над тобой не стало. Как там у Достоевского? Бога нет, так все позволено...

Его никогда не интересовали люди, приговоренные заказчиками к лишению жизни. Он никогда не подходил к ним настолько близко, чтобы встретиться глазами или, тем более, заговорить. Каждая, самая мельчайшая человеческая черта будущей жертвы, знание подробностей его чисто человеческих свойств лишь усложняла задачу. Объект не должен обретать характеристик личности. Ему следует пребывать вне представлений о добре и зле. Он — цель, мишень, биологический материал, находящийся за пределами нравственных измерений. Присутствие любой грани живой души мешает сохранять эту холодную, равнодушную отстраненность. Впрочем, знание деталей из жизни, привычек, манер и даже темперамента очередного «мешка» не столь уж и важны, сколь важно другое, то самое, чтобы он, «мешок», не знал ничего о палаче. Не оттого ли в средние века заплечных дел мастера скрывали головы за капюшонами, чтобы при казни приговоренный к смерти не узревал облика исполнителя приговора. Это нужно было не жертве, а палачу. Ему жить дальше. С грузом убийцы, укрытого оболочкой, непроницаемой для глаз убиваемого. И груз этот невидимой ношей ложился на всех, кто его окружал. В древнем Ревеле городской палач жил в отдельном доме полным отшельником. С ним не общались. С его домочадцами тоже. Даже дитё из семьи такого, совершенно необходимого правосудию человека в школу привозили последним, учили, усаживая в отдельном от всех других углу, и домой забирали последним, когда прочие сверстники уже покидали заведение. Жалование высокое платили, законным правом убийства облекали, но нравственным приговором на веки осуждали к вечному одиночеству и к презрению. Каково было жить­то такому слуге общества? Что же говорить о прочих душегубах... Психологи заметили, что даже маньяки из серийных убийц и прочие насильники избирают в жертвы тех, кто совсем ничего не ведает о своем палаче и о том, почему тот творит свои, не поддающиеся здравому осмыслению, жуткие деяния. Стоило одной, чудом спасшейся девушке бросить подступившему было маньяку нечто подобное — «да я тебя знаю, мы с тобой в одном дворе росли» — как психопат в замешательстве отступил. Киллер, конечно, не маньяк и, может быть, даже не садист. Но все равно он — палач и не нужно ему, чтобы тот, у кого жизнь отнимает, последним, осмысленным взглядом неизбежно уносил с собой в небытие частичку, пусть самую микроскопическую, от собственного «я» виновника смерти.

Нынче деньги — мерило всего. Убийство назвали «заказом», жертву — «объектом», убийцу — «киллером», чтобы обезличить иностранным словечком суть обыкновенного до мерзости душегубства. Не кровопийцей, не душегубом, не убивцем и не татем нарекают, а так себе, обезличенным «киллером».

«Есть лишь сегодняшний день и немножко завтрашнего. На этом свете. Я и сам — просто микроб, небольшое скопище атомов, но я чувствую. Однако тоже только на этом свете, — пришло в голову мужчине на чердаке. — ...Пожалуй, через три дня мотану­таки в Лапландию. И сына возьму с собой. У него как раз каникулы начинаются. Через месяц ему одиннадцать годков стукнет. Вот и будет ему подарок на день рождения. Заодно и тещу на пару недель от забот по внуку разгружу. Без матери ведь растет».

От неожиданно пришедшей мысли о сыне, о его белобрысом, молчаливом и добром мальчугане потеплело на сердце. Сам с малолетства оказался в сиротском доме. Так и сыну выпала судьба без материнской ласки возрастать и мужать. Нет на свете никого дороже и ближе его. Пожалуй, некого в мире любить. Даже себя. Себя, быть может, меньше всего. За него же жизнь отдать готов — нет жалости. За своего мальчонку любого порвать готов. Пусть только укажут, кто обидчик. Правда, пацанёнок никогда не рассказывает о своих обидах. Даже когда с фингалом и с расцарапанной физией как­то домой пришел, молчал, как партизан на допросе в гестапо. Так и не поведал о своих приключениях. Хотя он и не драчун, все с книжками своими и с конструкторами возится, да, видно, постоять за себя может. Вот пристроили его в хорошую школу, престижу хоть отбавляй. Спросишь, как там дела, лучше ли, нежели в прежней школе, а он отвечает, мол, всё отлично, не лучше и не хуже. На теннис ходить все время приходится уговаривать, видите ли, не по нраву ему мячики по корту гонять. Зато английским языком занялся вроде с охотой. Бабушка ему через знакомую тетку толкового преподавателя нашла. Правда, теща говорит, что тот мужик английскую мову на американский манер пользует. Вроде жил в Штатах не год и не два. По преподавательскому бизнесу там чем­то заправлял. Состоятельный теперь. Со скуки малышню учить взялся, что ли... Еще какие­то книжки пишет. Сын, по всему видно, к нему — с уважением. Зубрит свою филологию, и тексты вслух поёт. Так, толкует, лучше произношение получается. А через пение к правильному звуку привыкать сподручнее. ...Утром, за завтраком, то бишь, как это у них... за «брэкфастом», сказал, что сегодня на урок к своему «американцу» пойдет и попросит у того пару компакт­дисков с британскими фильмами, где с оксфордским акцентом по­английски балакают.

Мысли потихоньку переходили пришептывание: «А что, если насобачится «по­аглицки» верещать, так надо будет подумать, чтобы в эту самую Англию его и отправить, ума­то наживать. Деньги добудутся. Хоть и ремесло такое, что долго им зарабатывать никак нельзя, засыпешься, но быстро накопить большую деньгу надо бы. Сам­то малым обходиться привык, большего и не надо. Но сыну, кровинушке, будущее по­настоящему светлое обеспечить нужно. В общем, придется еще пострелять... Не всё же богатеньким «буратино» своих чад пестовать во хозяев жизни. У­у, крохоборы, накрали народного добра, а теперь в мраморных бассейнах с шампанским прохлаждаются, а между делом друг дружку мочат. Я­то лишь инструмент. Дорогой, но инструмент... Может, и мой пострелёныш в люди выбьется. Здесь, в этой стране, ему будущего нет, так, может, в Европе останется. С тамошним­то образованием. Жинку себе, тоже богатенькую, найдет, да не мордоворот какой­нибудь, а смазливую, ведь парнем видным обещает стать. И никто не посмеет вякнуть ему остапбендеровское: не трогайте своими грязными лапами хрустальную мечту моего детства... Ах, сынок, все для тебя сделаю, что смогу, и, кроме счастья твоего, ничего мне не надо. Тогда и меня кончать можно... Совсем...».

Смеркалось. На скорости мимо мчавшийся трамвай с тонким визгом качнулся на рельсах, электрический ус елознул по толстому проводу питания, выбив мелкий сноп искр. В окне напротив вспыхнули торшерные лампочки из­под тепло­желтого абажура. Словно электрическая искра с трамвайного провода мигом долетела до пятого этажа и пала на фитиль старинного керосинового светильника. Сжалось нутро тела в упругую пружину. Все, кроме этого засветившегося в сумерках окна, кануло куда­то прочь.

Мужчина медленно протянул руку, не глядя нащупал приклад винтовки. Осторожно поднял оружие. Цевье ладно легло в ладонь левой руки. Указательный палец правой плавно сел на курок и вкрадчиво задвигался, медленно и нежно поглаживая холодный крючок металла. Медленно склонилась голова, коснувшись щекой к лакированной поверхности приклада. Сомкнулся левый глаз, будто передавая свою силу правому, прицельному, удваивая его зоркость. Бровь распласталась на резиновой дужке окуляра оптики. Освещенная торшерным светом комната приблизилась до расстояния протянутой руки. В оконное пространство вошел седой человек в пуловере пепельного цвета. Сейчас колер одежды был различим вполне. Его очки в толстой роговой оправе поблескивали, скрывая выражение глаз. Губы двигались в полуулыбке, неслышно, как в беззвучной речи немой киноленты, выговаривая слова, адресованные кому­то. Этот невидимый гость за стеной справа от окна так и не появился в просвете. Седовласый вытянул руку, судя по жесту, приглашая того сесть, и сам опустился в свое кожаное кресло. Он взял со стола бумаги и, не переставая говорить, протянул их собеседнику.

...Звенящая струна натянулась до предела в чердачном стрелке от пятки правой ноги, опущенной на колено, через все тело к пальцу на спусковом крючке винтовки, а затем словно ушла через ствол в окно, протянула свой кончик через уличные сумерки и вонзилась в морщинистый лоб под седой шевелюрой. Крестик в прицеле замер на мгновение по центру глубокой лобной складки. Поправки на силу ветра делать не нужно. Ветра просто не было, да и расстояние в триста метров для снайпера до смешного пустяковое. Затаивший дыхание стрелок понял, что промашки не будет. Не моргая, он плавно потянул на себя курок винтовки. Цокнул спусковой механизм, «будь!» — выплюнул пулю глушитель из чрева карабина, вздрогнула от отдачи трубка прицела, качнув светлое пятно окна с сидящей фигурой и рукой, протягивавшей бумажную кипу невидимому собеседнику...

В доли секунды перед тем как цвикнуло аккуратной дырочкой пробитое оконное стекло в увеличителе прицела появилась белобрысая голова, стремительно вплывшая из­за стены справа и заслонившая того, кто должен был принять смертельный конусный кусочек меди с никелевым острием. Мелкой сеточкой брызнули трещинки вокруг пробоины в стекле. Белокурая голова резко дернулась вглубь кабинета, увлекая за собой из­за стены детские плечи и мальчишеский торс в бело­зеленую клетку рубашке. Неизвестный разом взмахнул обеими руками и во весь свой невеликий рост повалился в колени седого человека в кресле. В один миг светлые волосы мальчишки окрасились расплывающимся бордово­красным кровяным пятном. Голова его повернулась левым профилем к окну и упала на грудь старичка, было отпрянувшего, но инстинктивно обхватившего падающее на него тело. Затем, простреленная голова, прижавшись щекой к пепельно­серой шерсти пуловера, чуть сползла, поникая, вниз и бессильно уткнулась в окровавленные руки старика...

Снайпер, не отрываясь, смотрел в окуляр прицела. Белая челка, залитая кровавой массой, плечи, густо окропленные каплями крови, на мгновение застыли перед прищуренным за снайперским прицелом глазом. Белая челка, такая родная и уже чужая.

«...Господи..., — слетело с пересохших губ. Винтовка выскользнула прикладом вниз из разом ослабевших рук, деревянно стукнула о пол. Кисти рук, подрагивая, безвольно упокоились между растопыренных ног сидящего. Невидящий взгляд глаз замороженно уставился в повисшую на гвозде тряпку, не имея сил сдвинуться. Чьи­то голоса с улицы едва доносились на чердак пятиэтажки. Электронной скоростью проносились в мозгу кадры моментальной съемки: измученное и белое лицо жены, умирающей в родовых схватках, растерянные от боли утери глаза тещи, укачивающей закутанного плачущего младенца, разношенный школярский портфель, сыновьи белокурые волосы, сине­красная обложка учебника «Говорим по­английски», слезно­чистой прозрачности озерные воды среди финских сосновых боров и низких базальтовых скал, лондонские красные двухэтажные автобусы... В строгой последовательности смертей проплыли уже полузабытые черты людей, убиенных в совсем еще недалеком прошлом. Всех до единого. Память бесстрастно вынимала их портреты, один за другим, из своих тайных схронов и цветными диапозитивами высвечивала лучом неведомо откуда, из темноты. Сама память отказывалась нести бремя избирательности, она глумилась, люто мстила за совершенное над ней насилие, за пытки многолетнего безмолвия ...И снова — спешащая по своим привычным школьным маршрутам фигурка мальчика, его родной вихор на затылке и забрызганное кровью, морщинистое, искаженное в судорожной гримасе под седой прядью волос лицо старика, прижимающего к груди недвижное тело ребенка...

Время перестало существовать.

Снайпер, наконец­то, пошевелил левой ногой на сбившейся в складки черной полиэтиленовой пленке. Каждое движение давалось с великим усилием, с тем, почти невыполнимым трудом и невероятным самопринуждением, какое возможно лишь при совершенном безразличии. Одним бескомпромиссным разом пришла гулкая, не знающая границ пустота. Чувств просто не стало. Будто одним махом распалось нечто, все воедино скрепляющее в нем, и сам он, человек на чердаке, расчленился на миллиарды отдельных, беспорядочно мечущихся атомов, никак не связанных друг с другом. Шаркая пяткой, каблуком кроссовки он пододвинул к себе валявшуюся на полу винтовку. Чуть наклонившись, подтащил спортивную сумку и вынул из бокового кармашка коробку с патронами. Разорвал крепкую картонку, рассыпав боезапас перед собой. Мелко и коротко прозвенела латунная россыпь. Взял один патрон и вставил его в открытый затвор оружия. Не спеша, свинтил глушитель. Подогнул ноги под себя, встал на колени, оперся подбородком на ствол карабина, правой рукой удерживая его стоймя.

Где­то вдалеке выла сирена то ли «скорой помощи», то ли полицейского автопатруля. Из бездонных глубин потемневшего неба в оконный проем чердака безразлично уставилась одинокая, тусклая звезда. До обитателей пятого этажа откуда­то сверху, с чердачного подкрышья донесся негромкий хлопок...


* Kesamökki (финский) — небольшая дача-заимка или банька с кухонькой и каминной
комнатой, как правило, на берегу моря, реки или озера.


> В начало страницы <