"БАЛТИКА"
МЕЖДУНАРОДНЫЙ
ЖУРНАЛ РУССКИХ
ЛИТЕРАТОРОВ

№6 (2/2006)

ПРАВОСЛАВНЫЙ
СОБЕСЕДНИК

 

САЙТ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ В ПРИБАЛТИКЕ
Союз писателей России – Эстонское отделение
Объединение русских литераторов Эстонии
Международная литературная премия им. Ф.М. Достоевского
Премия имени Игоря Северянина
Русская община Эстонии
СОВЕРШЕННО НЕСЕКРЕТНО
На главную страницу


SpyLOG

Протоиерей Леонтий Морозкин,
кандидат богословия (Эстония, Таллин)

Последний плод.
Ветхозаветное судопроизводство,
суд над Спасителем и права Человека

Кода Спаситель умер и «завеса храма раздралась надвое», тогда, по выражению некоторых святых Отцов, отошла Божественная Сила, таинственно животворившая Святое Святых Иерусалимского Храма и хранившая неприступными для языческого мира самые сакральные основы Ветхого Завета. Одряхлевшее Святое Святых сделалось доступным языческой дерзости, и Храм был уже таинственно обречен. (От времен Моисея Храм разделялся на три части, важнейшая из которых именовалась «Святое Святых»). Этот обреченный Храм был совершенно разрушен в первом веке и остается разрушенным до наших дней. Это был еще один знак того, что спасительное плодоношение Ветхого Завета прекратилось.

Христова Церковь черезвычайно ценит все те плоды, которые принесло многовековое время Ветхозаветного благочестия и особенно ценит последние плоды этого благочестия, принесенные Самим Господом Иисусом Христом в Его земной жизни. Ничто человеческое, высокое и чистое, открывшееся нам в добрых поступках людей Ветхого Завета не остается без нашего самого пристального внимания.

Среди высокого и такого чистого первейшее значение имеет высочайшее и чистейшее, обретенное для нас Самим Спасителем мира. Последнее из таких обретений — обретение Страстей Господних, обретение последних часов Его земной жизни, Его последний плод. Вкушая от этого плода, мы можем насыщать наш разум и наше сердце многими никогда не теряющими своего значения истинами.

Из всех этих событий последних часов обратим наше внимание на поведение Подсудимого перед лицом суда, именуемого Синедрионом. Враги Спасителя, вождем которых был диавол, не признавали Его Сыном Божиим и смертельно враждовали с Ним, как смертельно враждуют люди между собой, когда возникают непримиримые противоречия. Враждовали убежденно, настойчиво, полагая в этой вражде «совершать службу Богу». Святые Отцы говорят иногда, что Богу было угодно, чтобы эти враги устремились на Него, как на простого человека. Предвечному Божественному промыслу было угодно, чтобы Спаситель мира был судим, был бы подсудимым, а потом был бы осужден и казнен по приговору суда.

По словам Достоевского, «сатана с Богом борется». Столкновение сатаны с Богочеловеком потому всегда и привлекает сердечное внимание всякого чуткого человека, что, возникая порой на «второстепенных» направлениях жизни, быстро перемещается к самым основам. Примечательно, что конфликт «своих» («пришел ко своим и свои не узнали Его») со Спасителем сосредоточился на страницах Евангелия вокруг самой главной для иудеев темы — темы религиозного ветхозаветного Закона.. Иудейский народ есть народ Торы, народ Закона. Именно толкование Закона как религиозного установления разделило Господа Иисуса Христа со многими тогдашними книжниками и законниками. Иудейская молва, подтверждая приговор Синедриона после Воскресения Спасителя, определила Его «преступление» именно в том, что Он якобы пренебрег Законом.

Развиваясь, однако, в сфере чисто человеческих реальных отношений, этот конфликт не миновал еще одной существенной для иудейского народа темы, еще одного существенного для него феномена, а именно, правил и условий судебного спора. В наше время знатоки иудейской культуры называют этот народ не только народом Торы, но и «народом суда» не только в широком религиозно­культурном, но и в юридическом смысле.

До самого двадцатого века, пребывая в рассеянии, еврейские общины сохранили свой собственный суд, феномен которого оказался в известном смысле даже более стойким, чем феномен собственно римского, или собственно византийского судебного права. Судопроизводство всегда, от времен Моисея, имело для иудеев особое значение. Ведь иудейская община — не просто сообщество единоверцев. Будучи политической и экономической единицей, подобно античному полису, она может быть описана как самостоятельная нормативная система, включающая в себя самые разнообразные правила поведения, в том числе имеющие правовую основу, без чего иудаизм в историческом ракурсе немыслим. Интерес еврейского народа к судопроизводству, вообще к правовой культуре, не только к своей собственной, в наше время очевиден.

От времен разрушения Иерусалимского Храма в семидесятом году после Рождества Христова иудейская культура с особой отчетливостью предстала как культура «народа суда». Юридическая составляющая этой культуры оказалась, особенно с течением времени, может быть гораздо значительнее, чем, например, в православии. Иудаизм обнаруживает свое заметное направление к действию более своеобразному, чем созерцание, в отличие от ряда иных культур. Можно обратить внимание на то, что существовавшее во времена земной жизни Господа Иисуса Христа иудейское право развивалось и стало после разрушения Иерусалима фундаментом дальнейшего развития правовой культуры еврейского народа.

Значение судебного права определяется теперешней иудейской традицией весьма высоко: «На трех основаниях стоит мир — на правосудии, на истине и мире, как сказано у пророка Захарии, 8,16, «по истине и справедливости судите во вратах ваших»«. Судопроизводство во времена Спасителя фундаментально родственно тому обширному правовому наследию, которым обладает еврейский народ в наше время. Поэтому наш интерес к тому, каково было поведение Подсудимого на суде Синедриона (как об этом говорит Евангелие) не является интересом только лишь к археологии. Любопытно заметить, что прижившаяся в недавнем нашем быту поговорка — «закон есть закон» — является, по существу, пересказом широко известного в иудейском предании принципа, выраженного по­еврейски — «дина демалхута­дина», то есть опять же, «государственный закон имеет силу религиозного Закона». Народная поговорка, о которой мы упомянули, в терминах иудейской традиции по­русски должна бы быть записана точнее так: «закон есть Закон». Отметим при этом, что с большой буквы обозначены нормы ветхозаветного религиозного права.

Само слово «суд» и многие важнейшие понятия, связанные с этим словом, имеют важное значение в церковном христианском мировоззрении: «Страшный суд»; одна из библейских книг называется «книга судей»; «суды Господни­истина»...

Основные принципы богоугодного ветхозаветного судопроизводства были заложены в Божественном Откровении через пророка Моисея. Известнейшие изречения из первых пяти книг Библии («Пятикнижие» = «книги Закона» = «Тора») определяют богоугодные критерии судопроизводства в таких выражениях, как: « Не творите кривды в суде; не лицеприятствуй убогому, не угождай великому; по правде суди ближнего твоего» (книга Левит, глава 19, стих15); «делай справедливое и доброе в глазах Господа» (Второзаконие, глава 6, стих 18); «Закон один будет для вас и для пришельца, и для уроженца земли» (книга Числа, глава 9, стих 14)...

Эти и подобные изречения из книги Божественного Откровения ясно указывают на тот характер, каким отмечено богоугодное ветхозаветное судопроизводство. Его определяли чувство правды и законности, доведенное до педантизма, осторожность на суде и гуманность отношений к подсудимому. Эти стремления особенно очевидно заповеданы были и для тех случаев, когда решался вопрос о жизни и смерти. Уголовный процесс древних евреев был обставлен до мелочей такими условиями, среди которых подсудимому давалась полная возможность доказать свою невиновность. Позднее иудейское предание называет некоторые от времен Моисея незыблемые правила и предписания к несомненной пользе обвиняемого, как то «точность в обвинении; гласность разбирательства; полная свобода для обвиняемого, обеспечение всех мер против ошибок свидетелей».

Уголовное дело начиналось разбором обстоятельств, служивших к оправданию подсудимого и только после этого следовал разбор обвиняющих обстоятельств. К даче показаний по уголовному делу не допускались лица, склонные к азартным играм, ростовщики, обманывающие клиентов торговцы, явные воры, родственники судей или родственники между собой, родственники обвиняемому.

Показания свидетелей должны были отличаться точностью и касаться не только места, времени и образа совершения преступления, но и мельчайших подробностей всех обстоятельств. Такие строгие требования практиковались, например, и во времена пророка Даниила в шестом веке до Рождества Христова.

Так похотливые старцы, объявившие себя свидетелями преступления добропорядочной Сусанны, должны были, разлученные друг от друга, ответить на вопрос о том, под каким именно деревом они видели совершавшееся Сусанной прелюбодеяние. Их разногласие в ответе на этот вопрос уничтожило все их предыдущие показания и обличило во лжи; после чего они были казнены, то есть подвергнуты тому самому наказанию, которого требовали в отношении обвиняемой ими Сусанны (книга пророка Даниила, глава 13).

Иудейское судебное право имело в виду, что малейшего противоречия в показаниях свидетелей достаточно, чтобы разрушить свидетельство. Если свидетельские показания, ни в чем не противореча друг другу, твердо устанавливали факт преступления в главных и побочных чертах и приобретали значение непреложного доказательства виновности подсудимого, то в таком случае судьи должны были искать возможности, по­крайней мере, смягчить вину. С этой целью, например, свидетелю предлагался вопрос, старался ли он, как свидетель преступления, увещеваниями склонить преступника прочь от злого намерения, и знал ли преступник об угрожающем ему наказании? Если подсудимый отвечал отрицательно, то приговор должен был быть смягчен.

В наших теперешних размышлениях о Последнем плоде ветхозаветного благочестия, приобретенном для нас подвигом нашего Спасителя, необходимо придать большое значение той роли, каковую в уголовном судопроизводстве ветхозаветного суда имели свидетели преступления. Одним из существенных условий, при котором могло совершиться хотя бы даже само начало судебного дела, знатоки библейской культуры называют то, что к судебной ответственности обязаны были привлечь обвиняемого именно свидетели преступления. Свидетели (буквально, сами они), должны были привести обвиняемого ими человека в зал судебного заседания. За исключением тех случаев, когда эти свидетели были больными, немощными или когда обвиняемый скрылся в так называемых городах­убежищах (в этих случаях задействовалось нечто вроде теперешней полиции). В подтверждение этому мы можем обратить внимание на повествование Евангелия, например, о том, как ко Спасителю приводят женщину, «взятую в прелюбодеянии»...

Мы можем, наверное, понять все эти обстоятельства, если будем иметь в виду, что, следуя словам святых Отцов Церкви, сутью ветхозаветного Закона была любовь в самом высоком и самом таинственном смысле этого слова, то есть в том смысле, что все таинственное имеет свое основание и оправдание в Боге. Любовь нелицемерная, любовь, не боящаяся никаких препятствий, любовь, не боящаяся подвергнуться публичному испытанию, любовь, ищущая правду. Для возбуждения уголовного дела в суде необходимо было, чтобы нашлось не менее двух людей, которые, очевидно движимые своей правдивостью и своей искренней привязанностью к законности, нашли бы в себе силы, дерзнули бы, объявить о совершенном преступлении. Как мы видим из повествования Библии о благочестивой Сусанне, мысль об ответственности не является лишней, ибо нередко (а в случае самых страшных обвинений — обязательно) ложные свидетели по приговору суда подвергались тому самому наказанию, которое они ложно накликали на обвиняемого. Между прочим, это условие сохранилось и в собственно церковном христианском каноническом праве.

Показания свидетелей, как мы говорили уже, должны были совпадать в самых мельчайших существенных подробностях и образовать, как выражаются некоторые знатоки, «группу». О том, что это действительно так, свидетельствует и Евангелие от Марка в четырнадцатой главе, когда говорит о том, что свидетели против Господа Иисуса Христа оказались неподходящими потому, что между ними не образовалось такой группы: «но равна свидетельства не бяху» (стих 56, церковнославянский текст). Если находились свидетели в пользу обвиняемого, то они не имели права менять своего такого мнения и свидетельствовать противоположное.

Прения судей должны были происходить в обстановке неограниченного ничем и никем простора мнений. Юристы (как мы их называем в наше время), присутствовавшие в зале суда и не входившие в состав такого уголовного суда, например, так называемые «кандидаты», могли принимать участие в прениях, но только лишь в том случае, если их мнения были в пользу подсудимого. В противном случае, они могли быть только лишь молчаливыми слушателями рассуждений действительных членов суда.

Подача голосов при выяснении решения начиналась с самых младших членов суда. Имелось в виду, что незнатные члены суда таким образом приобретали возможность без давления самостоятельно высказать свою позицию, не сбиваясь услышанным мнением старших.

Исход уголовного дела решался большинством голосов. При этом, если для оправдательного приговора было достаточно простого большинства, то для обвинительного вердикта необходимо было большинство, по крайней мере, в два голоса. Если же голосов обвинения недоставало, то для дальнейшего продвижения судебного дела приглашались в члены суда так называемые «кандидаты», и судебный процесс начинался снова.

Оправдательный приговор объявлялся подсудимому немедленно и сразу вступал в силу после такого объявления. Приговор обвинительный даже после того, как достигалось необходимое для его законного вынесения большинство голосов судей, должен был быть подтвержден не менее, чем через сутки, для чего суд собирался снова. В течении этих суток судьи встречались друг с другом, «вкушая немного пищи, но весь этот день не употребляя вина», совещались по делу, стремясь спасти подсудимого. Среди иудейского народа сохранилось древняя поговорка, говорящая о том, что если верховный суд (так называемый Синедрион) выносил «один смертный приговор за семь лет, то это была уже бойня».

Даже когда утвержденный таким образом приговор о смертной казни законного и справедливого суда уже приводился в исполнение, традиция требовала соблюдения некоторых неожиданных для людей нашего времени требований. Они заключались в том, что осужденного к месту казни должен был сопровождать специальный чиновник обязательно верхом, а у здания суда должен был быть поставлен второй с белым сигнальным флагом для того, чтобы, если даже в самый последний момент к зданию суда явится какой­либо свидетель в пользу осужденного, этот чиновник мог бы немедленно подать флагом знак и осужденного возвращали в здание суда, а процесс начинался снова...

Мы обратили уже внимание на немалые подробности ветхозаветного судопроизводства. И сделали это для того, чтобы иллюстрировать одну простую мысль — судебное право, как и все священное право ветхозаветного Закона, было богоугодным средством сохранения среди людей благочестия, истины, справедливости и подлинно спасительной духовной жизни. Не удивительно поэтому, что Господь Иисус Христос, по Предвечному Божественному Своему всеведению, был готов предстать перед таким судом, который по самой своей сути и устроен был среди людей через пророка Моисея Божественной волей как инструмент справедливости. Спаситель мира по Своей Богочеловеческой природе был причастен ко всему полезному и нужному людям, кроме только греха. И наши представления о том, что ветхозаветный суд в его подлинном первоначальном смысле не мог оказаться опасным для Того, Кто Сам есть Правда, не противоречат таким церковным догматическим истинам.

Среди приобретений Последнего плода ветхозаветного благочестия есть смысл рассмотреть, каково было поведение на суде Господа Иисуса Христа. Это может быть для нас, людей теперешнего времени, полезно в связи с тем, что одной из заметных идей теперешней жизни является идея о так называемых правах человека, среди первейших призываний которых звучит призывание к справедливому судопроизводству. Для нас важно увидеть, почему церковное предание называет совершившийся над Спасителем суд преступным, и как вел на этом преступном суде невиновный Подсудимый; как Он защищал Свои права Человека.

Началом суда был совершенный при помощи Иуды­предателя арест Спасителя. Мы видим, что за Подозреваемым приходит военная стража, начальники которой даже не знают в лицо Того, кого ищут, а их поводырь тщательно скрывает свою роль в этой сцене. Иуда только лишь указал на Человека, Которого ненавидели книжники и фарисеи для того, чтобы эти книжники смогли осуществить свое уже имевшееся в их сознании кровавое предосуждение.

Согласно древнейшей традиции судебное дело возбуждалось свидетелями обвинения. Здесь же, однако, никого в роли свидетеля не видно, есть лишь начальники с отрядом «солдат срочной службы» (как выразился бы современный человек), никто из них даже определенно не знает, «за Кем пришли»...

Однако, для приложения древнейших ветхозаветных установлений законного судебного права к обстоятельствам земной жизни Господа Иисуса Христа надо прибегнуть к небольшому комментарию. Следует иметь в виду, например, что постановления Моисея, сохранявшие, впрочем, свою коренную силу и до времен евангельских событий, сделаны были в начале эпохи теократического (управляемого непосредственно Богом) еврейского общества. После времен такой первоначальной теократии, после эпохи Судей, вслед за такой первоначальной теократией наступили времена, так сказать, политизированной общественной жизни, наступили времена царей, когда еврейское общество приобрело политическую структуру, подобно иным народам того времени. Позднее, еврейское единое царство распалось на два: северное — Израильское и южное — Иудейское, которые были разрушены. Политизация в целом всей еврейской народной жизни еще более усугубилась...

Высшая мера возможной политизации жизни была достигнута, возможно, именно во времена Спасителя, когда еврейское общество (квази­царство) пережило несколько эпох подчинения персам, грекам и, наконец, римлянам. Именно в то время, когда возникли внешние обстоятельства, связанные с инородным владычеством, несомненно уродовавшим народное сознание и диктовавшим необходимость некоторых политических «компромиссов», среди которых всякий отдельный человек бывает вынужден совершить свой жизненный путь.

Наверное, достаточно точно один из «факторов риска» свободной благочестивой жизни может быть определен как всеобщая и полная политизация обыденности. Такая политизация бывает особенно заметна в теперешние времена, прежде всего на примерах «беззаконий в суде», как выражаются в наше время правозащитники.

Видимо, такая всеобщая политизация сегодняшней жизни может быть определена как несомненный фактор риска, дополнительная опасность, усугубляющая духовные проблемы. В отношении ветхозаветной истории церковное предание в своих комментариях ее общего хода иногда намечает линию некоего постоянного (от эпохи к эпохе) усложнения жизни. В этом смысле, например, можно иметь в виду комментарий в отношении сакральных основ общего хода священной истории в книге «Жития святых» под редакцией святого Димитрия Ростовского, в рассуждениях о трудах пророка Иеремии. В книге говорится, например, о том, что после восстановления Иерусалимского Храма (после построения Второго Храма по возвращении из Вавилонского плена) этот Храм уже не имел во Святая Святых первоначального Ковчега Завета (он сокрыт пророком Иеремией до времени Второго Пришествия), а, значит, этот Храм не был уже в полной мере вместилищем таинственной Славы Божией. «Тенденция», обусловленная чередой политических и геополитических событий исторического процесса, налицо.

Интересно заметить, что классическая библейская история предлагает некоторые примеры такой «политизации Законных отношений», преобразованных такой политизацией в незаконные. В этом смысле можно имет в виду, скажем, рассказ о судьбе некоего состоятельного обывателя Навуфея из Третьей книги Царств, глава 21, стихи с 1 по 19. Повествование о Навуфее рисует, как говорится в одном из известнейших в наше время общеупотребительных среди церковных людей комментариев Библии, «яркую и непривлекательную» картину правовых отношений в Израильском царстве при царе Ахаве. Фактор политизации жизни в данном случае состоялся в реализации желании царя Ахава приобрести в свое собственное владение участок земли, принадлежавший обывателю Навуфею. Нередко, как и в этом случае, личные намерения политических лидеров приобретают значение «государственных интересов», значение политического фактора, меняющего ход событий. Так произошло и в случае с Навуфеем. Любопытно, что библейский текст отчетливо свидетельствует о том, что мы назваем политизацией, то есть о политизации желания царя Ахава. После повествования о том, как Навуфей отказался уступить свою собственность царю, приводятся слова жены Ахава царицы Иезавель о том, «что за царство было бы в Израиле (!!!) «, если бы ты согласился с правами Навуфея» Она берется исполнить намерение супруга: «Встань.. и будь спокоен, я доставлю тебе (супруг мой и царь) виноградник Навуфея «. Иезавель организует нечестивую интригу против Навуфея, устраивает народное собрание (пост), среди участников которого подбирает двух негодяев, согласившихся лжесвидетельствовать, дескать, Навуфей хулил Бога и царя. Эти свидетели возбуждают судебное дело, заканчивающееся казнью Навуфея и его сыновей (наследников его виноградника), а имущество несчастного, таким образом, через политизацию судебного процесса оказалось свободным и досталось царю Ахаву.

Враги Спасителя (это были власть имущие) приговорили Его уже прежде начала судебного дела (вспомним, в связи с этим, пример царицы Иезавели). Эмоции этих людей требовали осуществления этих намерений. О Законности они не заботились в той мере, в какой заботились об осуществлении своего уже сложившегося в их сердцах приговора.

Формальности требовали, чтобы дело о смертной казни проходило бы предварительное рассмотрение в первой инстанции, в так называемом, малом синедрионе. Как предполагают некоторые знатоки тогдашней жизни, роль такого предварительного рассмотрения сыграл допрос у первосвященника Анны, тестя действовавшего первосвященника Каиафы, к которому, судя по евангельскому повествованию, сначала был приведен Подсудимый.

Анна требует от Спасителя изложить Его учение. В ответ на это требование Спаситель отвечает не очень понятным для нас «контрвопросом»: разве не учил Я всенародно, почему Меня обвиняют теперь, а во время Моего учительства не обвинял никто, где свидетели, которые бы Меня обвинили?

Такой ответ Спасителя может быть непонятен теперешним людям особенно потому, что Подсудимый явно уклоняется от рассмотрения некоего существа дела. Для нас же очевидно, что по причине такого некоего существа дела и случилась вся трагедия отношения к Подсудимому со стороны Его недоброжелателей. Но Подсудимый, однако, очевидно уклоняется, говоря слогом современной светской юриспруденции, от такого «рассмотрения дела по существу» и выставляет Свое естественное (с точки зрения Законного судебного права) требование — Он требует Законного начала судебного процесса. Он арестован, Он явно уже лишен свободы и напоминает Своим вопросом о необходимости справедливого суда по Законам, издревле незыблемым среди Его «своих».

Линия поведения, «линия защиты» Подсудимого во время этого судебного разбирательства может быть названа языком людей нашего времени, наверное, как линия правозащитная, имеющая в виду, что прежде всякого спора «по существу дела» имеются некоторые незыблемые нормы человеческих отношений (в том числе и в «юридическом поле»), без соблюдения которых никакое «рассмотрение дела по существу» немыслимо.

Отставной первосвященник Анна был единодушен со всеми прочими начальниками и книжниками, заранее приговорившими в своем мнении Спасителя к смерти. Но ответ Подсудимого на единственный вопрос Анны, судя по всему, несколько смутил этого опытного администратора. Смутил, видимо, ясным намеком на то, что, если и судить, то судить надо по Закону. Во всяком случае, Анна не продолжил своего допроса, а отправил Подсудимого в верховный суд Синедрион, члены которого уже собрались под председательством действовавшего первосвященника Каиафы.

В свое время обывателям недавней, уже разрушенной жизни, поведение некоторых подсудимых, обвинявшихся в преступлениях против власти, казалось дерзким. В той прежней жизни действительно в обывательском сознании, наверное, восторжествовало, мягко говоря, «широкое толкование» обвинения в антигосударственной деятельности... Пастырская практика показывает, что многим теперешним обывателям уклончивость Спасителя, Его явное стремление избежать «дискуссии по существу» иной раз кажутся непонятными. Однако, как мы видим, эта уклончивость имеет очевидно существенное основание — Подсудимый, по существу, убедительно и настойчиво защищает Свои права Человека, ибо судебное дело от самого своего начала не обнаруживает законных оснований.
На суде в самом верховном Синедрионе под председательством Каиафы возобновляется один из самых существенных пороков всего замысла книжников и начальников — не обнаруживаются даже хотя бы два свидетеля, которые не только совпали бы в подробностях своих показаний, но даже смогли бы одинаково сформулировать свое обвинение.

Список нарушений прав Человека, как они очевидно обнаруживаются из евангельского рассказа, кроме указанных обстоятельств может быть дополнен. Ветхозаветный Закон категорически запрещал совершение ночного судопроизводства. Но ведь, когда Подсудимого конвоировали в зал Синедриона, прокричал петух; и церковные толкователи единодушны в том, что петух прокричал не потому, что на петуха подействовали какие­то таинственные, «предсказанные» накануне Спасителем в беседе с Петром, силы, но потому, что была глубокая ночь, полночь только что миновала и пришло время пения ночных петухов. На судебном заседании категорически запрещалось бить подсудимого, а слуга Анны ударил Подсудимого со словами «так ли ты говоришь с первосвященником, как подобает?». В уголовном судебном процессе категорически запрещалось заклинать подсудимых именем Божиим. Такое заклятие допускалось лишь в гражданском споре, да и то только лишь тогда, когда дело касалось денежных претензий. Каиафа же сказал: «заклинаю Тебя именем Божиим, Ты — Сын Благословенного?». Далее. Свидетельство Подсудимого против Себя, когда, отвечая Каиафе, Он назвал Себя Сыном Божиим, согласно Закону, никогда не могло приниматься во внимание, так как концепция самих свидетельских показаний требовала группы свидетелей (не менее двух). При утверждении приговора Синедриона Пилатом на Подсудимого буквально посыпались совершенно новые обвинения. Например в том, что Он, якобы, препятствовал сбору податей. Смертный приговор не был рассмотрен еще раз, спустя не менее, чем через сутки, как того требовали непременные обычаи, но был приведен в исполнение немедленно...

Подсудимый при всем этом оставался верен «линии Своей защиты». В своих словах Он убедительно свидетельствует о беззаконности самого суда. Его последними словами, которые свидетельствуют о Его твердости в Его отношении к происходящим нарушениям прав Человека были: «Отче, прости им, ибо не ведают, что творят!». И таким образом, Его последний труд был завершен. Последний плод, Плод защиты прав Человека, Его трудами был приобретен для всех людей. Он сказал: «Совершилось !...., завеса храма раздралась от верхнего края до нижнего, и тела многих праведников воскресли и явились многим...».

Наверное, среди так называемых правозащитников нашего времени именно пример Самого Спасителя мог бы стать важнейшим основанием их убеждений. Среди Последних дел, Последних трудов был и подвиг защиты Его человеческих прав, Его прав Человека.

Всякое существенное событие Священной Истории говорит нам о многих значительных и типичных духовных особенностях тех или иных конкретных проблем. В связи с этой общей закономерностью сделаем некоторые обобщения на тему «прав человека», очевидные из рассмотренных нами событий. Самой первой приходит мысль о том, что для церковных людей в их современной правозащитной деятельности, их настоящим покровителем таких трудов должен мыслиться ими Сам Господь Иисус Христос, знаменитейший среди людей Подсудимый и защитник Своих Человеческих прав. Сами события Страстей Господних для правозащитника должны бы стать первейшим источником всех самых важных вдохновений. Другим важным «правозащитным» приобретением ума и сердца из рассмотренных нами событий, как и из всего евангельского повествования, может стать мысль о том, что самое существо «правозащитной ситуации», самое существо всякой трагедии, которую можно назвать «правозащитной», необходимо видеть не в борьбе с какими­либо нехорошими чужаками, не в борьбе «нецивилизованных» с «цивилизованными», но в том, что в самом человеческом обществе, среди несомненно своих могут возникать смертельные опасности правде, любви, миру, если будут забыты элементарные, на самом деле всем хорошо известные принципы человеколюбия, принципы справедливости.

Одним из самых сильных и опасных соблазнов нашего времени, приводящих к «правозащитным трагедиям», по­старинке, бывает политизация жизни. Это чаще всего политизация того самого «классического» библейского типа, когда политические процессы организуются, как и во дни несчастного Навуфея не с целью укрепления добрых нравов, но с целью «приобретения новых виноградников». Другою важной мыслью может стать предположение о том, что перспектива защиты прав человека может возникнуть лишь в поле «закона», но не в том смысле, что именно в рамках иудейского ветхозаветного Закона, но в том, что гармония тех условий, в которых могут быть сформулированы проблемы прав человека подразумевают систему правовых отношений, имеющих Любовь и Правду как действительные цели и действительное содержание. Не только судебное право, но и вся система законов должна быть пронизана величайшими, благороднейшими, испытанными перед Высшими идеалами нормами и стремлениями

Если иметь в виду сугубо церковные священные идеалы, то исторически первым таким идеалом было само ветхозаветное Божественное Законодательство. Современные люди из книги Божественного Откровения (Библии) могут убедиться в том, что оно имело в виду не только требования со стороны свободной человеческой личности, но, например, прежде всего обязанности всякого перед Богом, перед другими людьми и перед самим собой. Теперешним людям, наверное, важно заметить и то, что справедливость Божественного Откровения ясно отличала пороки от дозволенного свыше. Само по себе преобразование ветхой жизни в жизнь Нового Завета говорит о черезвычайном повышении нравственных и моральных ценностей (относительно иногда их формального восприятия во времена Ветхого Завета)...

Мы предложили пример рассмотрения Последних приобретений, сделанных для нас Господом Иисусом Христом, с точки зрения весьма популярных в наше время проблем прав человека. Конечно, для сугубо традиционной церковной мысли, такое повествование очевидно является прежде всего рассуждением на злобу сегодняшнего дня. Однако, подобные размышления могут оказаться полезными и для нас, теперешних людей, когда некоторые популярнейшие общественные идеи кажутся, поначалу многим людям, к сожалению, не вполне церковными.

Не претендуя на достаточную основательность сказанного в этом эссе, отметим, что в основу его автор положил труд известного до 1917 года русского церковного педагога, профессора Киевской Духовной Академии Николая Маккавейского (1864 — 1919) — «Археология истории страданий Господа Иисуса Христа» (бытует мнение, что русский писатель двадцатого века Михаил Булгаков пользовался в работе над своим романом «Мастер и Маргарита» этой самой книгой), а также вышедшую недавно в русском переводе книгу профессора Менахема Элона «Еврейское право».


> В начало страницы <