"БАЛТИКА"

МЕЖДУНАРОДНЫЙ
ЖУРНАЛ РУССКИХ
ЛИТЕРАТОРОВ

№9 (2/2007)

ГОД РУССКОГО
ЯЗЫКА - 2007

 

САЙТ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ В ПРИБАЛТИКЕ
Союз писателей России – Эстонское отделение
Объединение русских литераторов Эстонии
Международная литературная премия им. Ф.М. Достоевского
Премия имени Игоря Северянина
Русская община Эстонии
СОВЕРШЕННО НЕСЕКРЕТНО
На главную страницу


SpyLOG

Владимир Илляшевич (Таллин, Эстония)

ЯЗЫК, ЛИТЕРАТУРА И САМОСОЗНАНИЕ

Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, - ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык! Не будь тебя – как не впасть в уныние при виде всего, что совершается дома? Но нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу!

И.С.Тургенев
«Стихотворения в прозе. Русский язык»
Июнь, 1882

…Столь высоко организованный, столь органический язык не только дверь в историю, но и сама история. Отлучение от языка равносильно для нас отлучению от истории… У нас нет акрополя… Зато каждое слово словаря Даля есть орешек акрополя, маленький Кремль.

Осип Мандельштам

…Ясно, что эстонцу, чтобы объясниться с латышом, с узбеком, с украинцем, с армянином, невозможно знать грузинский, узбекский, латышский, армянский и т.д. и т.д.

Сейчас, когда многие нарезвились и протрезвели, возвращается понимание того, что на громадном пространстве и даже в самом труднообозримом, но долгом времени русский язык – увы! – обречён снова взвалить и нести своё бремя: быть для всех и представлять всех всем. Не английский, а русский.

Н.Н.Скатов,
член-корреспондент Российской академии наук (РАН)

«Усекновение» литературы

Язык любого народа, пусть самого малого, важен. Однако некоторые языки выполняют особую миссию, потому что являются мировыми. Казалось бы, то, что глобализация принесла с собой англоизацию, вернее, американизацию всемирной информационной среды, могло бы служить предметом гордости для англосаксонской культуры. Тем не менее, для великого английского языка это стало скорее предметом самой серьёзной озабоченности. Торгашеский мир вторгается в исконное английское слово, искажает, извращает его и в таком виде проникает эрозией в другие языки. Русский язык – не менее мировой. На нём говорят не только литература, философская мысль, но и гуманитарные и точные дисциплины, фундаментальная наука. Последним универсальным свойством языки малых народов похвастаться не могут. Мировые языки – средство международного общения (русский, английский, арабский, испанский, китайский и французский - шесть официальных языков ООН). Защита русского языка, как и прочих мировых, есть своего рода защита всего мира от губительных последствий глобализации. Это поняли французы, тоже носители мирового языка, когда приняли особый закон о суровых штрафах за неумеренное предпочтение чужого слова в официально-публичном обиходе у себя на родине. Тем временем, запретами проблемы не решить. Куда предпочтительнее позитивные программы, основывающиеся на правиле: любить своё, а не ненавидеть чужое. Убедительная иллюстрация тому – наследие гениального Пушкина, создавшего почти два века тому назад язык нашего современника. Синтез лучшего из народного начала, из глубин народного сознания, из опыта исторического пути и судьбы – вот суть подвига великого русского поэта и писателя.

Правда немногословна. Оттого и настораживает появление изрядного количества болтунов, реформаторов и новаторов на ниве русского слова. Бездумных или вполне злонамеренных. Пример тому – бесчисленные разговорные спектакли на телевидении с их порой чудовищным жаргоном, а также скудность добротных передач о культуре и её народных истоках. Именно русский язык и литературу первыми принялись корёжить и насиловать, вытеснять и истреблять те, кому не дорога великая русская культура, или те, у кого сами слова «Россия» и «русский» вызывают приступы ненависти. Если понятие «Русский мiр» являет собой целостную, самодостаточную цивилизационную модель, то русская классическая литература, с её опорой на главное начало – религиозность в виде православия, то есть духовные ценности и человекоцентричность, воистину представляется мандельштамовским «кремлём» (см. в эпиграфе), который следовало бы, по представлениям недругов, разрушить. В этом замечательный русский учёный директор Института русского языка РАН (Пушкинский дом), член-корреспондент РАН Николай Николаевич Скатов совершенно прав. Известно, что в годы самой жестокой расправы над русским народным сознанием вожди, призывавшие «весь мир разрушить», сами ужаснулись последствиям разгула, грозившим их собственной власти, и прибегли к массовому тиражированию русской классической литературы и к её предельно доступному распространению среди населения.

Пожалуй, только ленивый не слышал, что текущий год был объявлен верховной властью России Годом русского языка. Об этом пишут и говорят почти во всех русскоязычных средствах массовой информации. На правительственном уровне принимаются стратегические и тактические программы по поддержке русского языка в мире, в особенности в странах ближнего российского окружения. Тем более, что там проживает примерно 25 миллионов соотечественников. Другой вопрос, что именно говорят и как преподносятся актуальные задачи и пути их решения в будущем. В связи с этим обращает на себя внимание почти повсеместное «усечение» названия и, подспудно, смысла долгосрочной кампании в устах ответственных лиц, в официальных документах и в изложениях со стороны средств массовой информации. Сказывается то ли «экономность» бюрократического сленга, подхваченного журналистской массой, то ли «усечение» закладывается алгоритмом кем-то намеренно. Я имею в виду полновесное понятие русского языка и литературы, сокращаемое до более дискретного - русский язык. Без упоминания литературы, хотя именно она являет собой смысловую суть языка, её сердце и мозг.

Не случайно сама многосторонняя филологическая наука имеет предметом изучения именно литературу. Казалось бы, литературу подразумевают в контексте понятия «язык». Тем временем, при знакомстве с практическими программами по поддержке русского языка, причём самыми солидными государственными, правительственными и т.д., обнаруживается, что конкретная поддержка канализируется, главным образом, на сферы содействия преподаванию, обучению, обмену опытом и информацией между филологами и преподавателями, специалистами-лингвистами, что, спору нет, очень важно. Однако поддержка же собственно сущностной составляющей языка, главной формой выражения которого является литература, более скудна. Переиздание классиков русской литературы, конечно, дело нужное. Но ведь не менее значима деятельность по развитию и поддержке современного литературного процесса. Без него не будет развиваться и язык. Печальный пример латинского, иной раз именуемого «мёртвым», достаточно убедителен. С исчезновением живого (!) бытия языка литературной классике со временем грозит стать литературой-памятником, литературой апокрифов. Отметим, что своё знаменитое произведение Владимир Даль назвал «Толковым словарём живого великорусского языка». А живым его делает народ. Именно из народа черпает свою силу истинная литература. Стало быть, рассуждать о языке, «усекая» литературу и, тем более, не имея в виду потребности, интересы народа-носителя языка, просто бесперспективно.

Все программы поддержки языка с их массой акций, мероприятий и затраченными средствами можно уподобить бессмысленно вращающемуся на одном месте колесу. Поражает огромное количество мероприятий, посвящённых языку, а значит в первую очередь литературе, с неоправданно малым участием (часто вообще без участия) самих творцов литературного процесса - писателей, поэтов, критиков, литературоведов, публицистов, литературных культурологов. Быть может, это звучит слишком резко, но такое положение дел навевает мысль о профанации. С пользой для кого-то. Прежде всего, материальной, если иметь в виду претензии на выделяемые в поддержку языка средства. И смысловой тоже, если за этим стоит конкретная цель – превратить доброе дело в бесплодное топтание на месте. Тем временем именно современная качественная литература призвана реорганизовать мир наших понятий согласно новым условиям жизни и постоянно меняющейся среды.

Язык сам по себе как система знаков, звуков и методики отнюдь не является самым главным фактором, определяющим культуру, мировоззрение, симпатии и антипатии носителя языка. В конце концов, твой язык изучают даже внешние недруги. Им пользуются также внутренние недоброжелатели твоего Отечества, народа и родной культуры, чтобы извратить саму суть предпринимаемых усилий. Порой такие недруги иного языка-то и не знают, и русский язык им заменил родной. К примеру, несколько лет назад подобный русофобствующий таллинский журналист разразился статейкой по поводу состоявшихся очередных Международных дней Ф.М.Достоевского в Эстонии. В Днях приняли участие известные авторитетные и любимые русским народом писатели и поэты России, приглашенные в Эстонию местной русской писательской организацией. Одному из них – известному литературоведу и историософу (ныне – ректор Литературного института им.А.М.Горького в Москве) Борису Николаевичу Тарасову была вручена лауреатская награда Международной литературной премии имени Ф.М.Достоевского. Немалый интерес вызвали творческие встречи с любителями русской литературы. Что же поведал о празднике наш русскоязычный журналист? На двух полосах еженедельной газеты он разразился почти площадной бранью и обругал русских писателей «ублюдками» и «смердяковыми». При этом он приписал французу Вольтеру (?) известный афоризм английского критика, лексикографа, эссеиста и поэта Самюэля Джонсона (1709 – 1784): «Патриотизм – это последнее прибежище для негодяя». Естественно, патриотом и «клерикалом» он представил в свою очередь известный персонаж в «Братьях Карамазовых» Смердякова. Того самого отцеубийцу и богоборца, который, зашедшись от ненависти, буквально выл, что «ненавижу всю Россию». Такой вот «патриот и клерикал» Смердяков, по мнению русско-язычного автора пасквиля. Хоть последний и невежда, но подозреваю, что ложь была намеренной. Во всяком случае, каждому прилежному школьнику известно, что тот самый Смердяков олицетворял именно антипатриотизм и богоборчество, а вовсе не антиподы этих взглядов - любовь к Отечеству и религиозность. Словом, именно сам сочинитель статьи оказался единым во взглядах с гнусным и с несчастным, по-своему (удавился же!), Смердяковым. В части же лживой интерпретации афоризма Джонсона, который русофоб от журналистики мог бы с равным успехом приписать даже вождю племени овимбунду в Намибии, в лицо читателю выплеснулась безудержная наглость и откровенное презрение. Мол, наврёшь, обгадишь, но они и это проглотят. Дескать, читателю невдомёк будет, что суть афоризма английского классика искажена до противоположного смысла – мол, патриотизм есть свойство негодяя. На самом деле Джонсон имел в виду диаметрально противоположное, когда написал эти свои слова, ставшие впоследствии поговоркой, в статье «Патриот. Обращение к избирателям Великобритании», опубликованной в восьмом томе собрания сочинений (издано в Лондоне в 1792 году). Приведём выдержку: «Необходимо убедить всех, кто имеет право голоса в этом национальном обсуждении: только Патриот достоин места в парламенте. Никто другой не защитит наших прав, никто другой не заслужит нашего доверия. Патриотом же является тот, чья общественная деятельность определяется одним-единственным мотивом – любовью к своей стране…». Джонсон не только не ставил знака равенства между негодяем и патриотом, но и само слово «патриот» писал с большой буквы. Суть его высказывания в следующем: не всё пропало даже для самого пропащего человека, если в его душе сохранилась хотя бы крупица любви к Отечеству, и только законченный негодяй может для достижения своих подлых целей воспользоваться любовью других людей к своей родине. Только негодяи апеллируют к искренним патриотическим чувствам в своих неблаговидных целях, какими они ни были бы.

Не погнушался таллинский борзописец и прочими лживыми выпадами. Читателям с изрядной толикой самоуверенности было сообщено, что замечательный русский писатель В.Г.Распутин, дескать, лучшие свои произведения написал 25-30 лет назад и потом ничего и не создал. А ведь именно в это время в России ещё не стихла полемика вокруг новой повести Распутина «Дочь Ивана, мать Ивана». Весной же 2005 года Валентин Григорьевич был избран лауреатом Государственной премии …Китайской Народной Республики за лучшее в 2004 году произведение зарубежного писателя, переведённое на китайский язык! Говорить о том, какими тиражами в Китае переводится качественная (!) иностранная проза, не приходится.

Впрочем, возможно, писаке вообще не нравятся современные писатели России (как и классики - обвинил же он Достоевского в русском шовинизме!), а предпочтение он и его единомышленники отдают разного рода литературным копрофагам, заставляющим своих «героев» поедать фекалии и для пущего, так сказать, проникновения в образ дегустирующим на вкус, в буквальном смысле слова, собственные испражнения, наподобие автора «Голубого сала» В.Сорокина (пусть не смутит читателя русская фамилия). Что ж, как говорится, о вкусах не спорят. Но спускать оскорбления в адрес русской литературы и языка не следует. Тем временем, этого журналиста печатают многие русскоязычные газеты Эстонии. Писатели России и русские писатели Эстонии и, в целом, Прибалтики находятся под знаком умолчания. Понятное дело, СМИ сейчас тоже находятся под тотальным влиянием коммерциализации, потребления масс-культуры, низкопробной писанины, рассчитанной на невзыскательный вкус. В прессе прибалтийских стран, к тому же, довольно эффективно действует пресловутый принцип «политкорректности». Политический заказ корпоративных «верхов», враждебно настроенных к России и ко всему русскому, соблюдается редакторами довольно часто. Во избежание обвинений в «пособничестве Москве», в потакании «русскому шовинизму», «антиэстонскости» (антилатвийскости» и антилитовскости»). Деловые люди, являющиеся владельцами изданий, в том числе и русскоговорящие, предпочитают жить с властями в мире и согласии, не раздражая оные. Ведь могут пострадать не только поступления от рекламы, на которые в основном содержат периодические издания, но и деловые интересы владельцев, кои никакого иного, кроме коммерческого, отношения к прессе не имеют. Властвующие политики и идеологи весьма нетерпимы, и это хорошо знают «компетентные органы» государства, зависимые от настроения высшего начальства.

Однако вернёмся к «усечению» понятия «русский язык и литература». Меня не покидает ощущение, что «забвение» литературы - не случайное явление. Только и слышишь: русский язык, русский язык… А где же слова о литературе? Говорят о русском языке и тут же переходят к филологии и преподавательским делам. Даже при вручении государственных премий России имена русских писателей практически не звучат. Вряд ли в этом выводе переубедит пример недавнего лауреатства А.И.Солженицына, с учётом нобелевских регалий и «безопасного» возраста этого маститого и всемирно признанного писателя. Вниманием пользуются все, кроме писателей, для которых главное – судьба человека, народа. На телеканалах выступают одни и те же литературные и окололитературные лица, а народ любит и читает других. Ну, что же, экранизировать на телевидении и в кино, ставить в драмтеатрах, операх, опереттах литературную классику, писать картины с пейзажами, портреты, ныне популярные церковные сюжеты, строить дома (архитектура) и ваять исторических деятелей, танцевать балет и выразительным языком жестов, пластикой движения передавать чувства, писать детективно-будуарные книги - всё это куда более безобидное занятие, нежели создавать литературные и публицистические произведения, вскрывающие суть того, что с нами происходит. Иметь дело с писателем может оказаться накладным и вызвать неудовольствие «сильных мира сего». Тот любим народом и признаваем, кто говорит о наболевшем, о проблемах, касающихся многих, если не всего народа (зависит от степени таланта), при этом пишет профессионально; но именно это и неприятно, «невкусно», как абсолютное большинство лекарств от болезней.

Писатель руководствуется одним из главных мотивов – в меру таланта не только сохранять и развивать родной язык, но прививать человеку неизбывно человеческое – чувство достоинства. Автор «Элленики», «Истории священной войны» и «Деяний Александра» писатель-историограф Калисфен (370 – 327 д.н.э.), племянник Аристотеля и соратник Александра Македонского, отказался подползать к Великому Завоевателю на четвереньках, что было предусмотрено принятым тогда ритуальным этикетом. Позднее он, в конечном итоге, поплатился за это жизнью, но сразу после совершения мужественного поступка унизительный ритуал «подползания» - сей акт выражения глубочайшего подобострастия - был отменён. Кому из тех, от кого что-то зависит, нравится слышать, читать, узнавать правду, когда она произносится не шёпотом на ушко, а громко, для всех? Вот и держат писателей в загоне для нелюбимых чад. При этом не следует думать, что такое положение дел характерно только для нынешних времён. К сожалению, так было всегда. К большинству талантливых писателей приходит всеобщее признание, как правило, в будущем. После ухода в мир иной. О них, «уже не опасных», говорят хорошие слова, ставят им памятники. Именно литература содержит в себе системообразующий смысл для всей культуры. Не может без неё существовать ни настоящий театр, ни опера, ни живопись, ни скульптура, ни кинематография, ни балет (без либретто обойтись можно, но тогда получим вместо балета бессмысленное подергивание членами тела на сцене). Литература может существовать без прочих видов истинного искусства, но те без слова вряд ли мыслимы. Так и оказываемся перед парадоксом – мы всегда произносим словосочетание «литература и культура» (но, заметим, не «язык и культура»), а когда дело доходит до разговора об этой самой литературе, то «проглатываем» не язык, а именно литературу. Сбиваемся на разговоры исключительно о том, что чем больше обучим людей русскому языку, тем лучше. А что, пофантазируем: если научим русскому языку огромное количество, целую армию агентов каких-нибудь «цру» или патентованных русофобов, принесёт ли это пользу русским и россиянам, России и Русскому мiру? Напрашивается вывод: надо не просто поддерживать русский язык в рамках букваря, морфологии, фонетики, синтаксиса и прочего филологического.

Кажется, все понимают, говоря о русском языке, что речь должна идти прежде всего о главной смысловой сути языка – литературе, но …покажите нам, где в странах ближнего зарубежья, именно во исполнение Правительственной программы поддержки русского языка и Года во имя этого языка, появилось периодическое литературно-публицистическое издание и реально поддерживается литературный процесс? Быть может, уникальный проект - международный художественно-литературный и публицистический журнал «Балтика», родившийся благодаря подвижническому усердию самих писателей, обрёл такую системно (!) значимую поддержку? При всём том, что именно наш журнал с начала выпуска в октябре 2004 года стал своего рода путеводителем по современной русской литературе, который стремится знакомить русское население трёх прибалтийских республик с лучшими образцами современного русского (не «россиянского», ибо речь идет всё же о русском языке!) эпистолярного творчества, пытается наладить литературно-культурный обмен между писателями трёх рес-публик, Москвы, Петербурга, Пскова, Калининграда. Или, быть может, российские ведущие литературные журналы («Наш современник», «Москва», «Роман-журнал XXI век» и другие) пользуются вниманием государственных мужей?

Тем временем те же эстонские власти находят средства для подпитки «своих» «толстых» русскоязычных литературных изданий, в которых для русскоговорящего читателя предлагается переводное эстонское творчество и прочее на русском языке, но весьма далёкое от собственно русской литературы, публицистики, духовного наследия и историософии. Среди прочего есть и такой резон: со ссылкой на русский язык изданий можно демонстрировать за рубежами Эстонии, в «европах» то, что называется «поддержкой культуры национальных меньшинств». Формальности соблюдены, международные наблюдатели довольны, а то, что в этих изданиях «русским духом» - и не пахнет, дело, как говорится, третье. Да и кому это на Западе интересно? Тем более, что и не читают. Напечатано по-русски, стало быть, «русская культура поддерживается» и ладно. Эстонские власти понять можно, ведь они заботятся о распространении своей культуры, своих оценок и взглядов, интерпретаций и толкований, а заодно вместо русской культуры и литературы предлагают нечто иное, что со временем подрастающее поколение может принять за родную культуру и литературу, потому что истинного русского творчества, связанного с современной материковой литературой, с российской почвой, просто не знает. Так взращивают новых «эстонских русских». Так сказать, одомашненных «русских». Вне ценностей русского литературного и культурного наследия. Да и эстонские литераторы, по сути, оказываются в неведении по поводу того, что пишут русские писатели, какими темами они живут, что заботит их. Ну, какой диалог и обмен может состояться при таком положении дел, при котором эстонские интеллектуалы не осведомлены о творческом процессе и его результатах в русской литературной среде, будь это в России или у себя дома, в Прибалтике? Наверное, отчасти отсутствие межкультурного диалога между интеллектуалами выгодно также определённым политическим силам. «Русофильство» никак не должно, по их мнению, поощряться.

Что за неблагодарное занятие эта литература, будто забытое Богом, который сам есть Слово? Отчего выделяются средства на гастроли театров с постановками классических литературных (!) произведений, концертов, включая «попсу» и всяческие «фестивали» псевдокультуры, а для создателей современной литературы – ничего, кроме тихого кукиша в кармане? Почему мы, говоря о русском языке, делаем вид, что писателям (реальному литературному процессу) поспешествовать не надо? Почему писательские организации пользуются лишь бескорыстной поддержкой Союза писателей России, писателей России, которые всеми силами поддерживают прибалтийских русских собратьев своим творческим участием и человеческим вниманием, но большего для нас сделать не в состоянии, потому что сами творческие союзы никакими средствами не располагают (до сих пор в России нет закона о творческих союзах) ? При том, что СП России – ведущая писательская организация и её отношение к писательским организациям русского зарубежья должно быть достаточным критерием для того чтобы не опасаться псевдолитературы из-за повсеместно расплодившихся графоманов и их «содружеств», которые совершенно безосновательно именуют себя писателями и поэтами. Скажем здесь, что именно этот критерий – поддержка и признание со стороны правопреемных творческих союзов России – может служить для российских официальных инстанций и дипломатических представительств добросовестным основанием в выборе партнёров для сотрудничества из числа творческих объединений русского зарубежья.

Странная картина складывается. Русские писатели Прибалтики получают в России престижные премии за свои произведения, их даже награждают в Эстонии местные литературные союзы, а некоторые российские структуры, курирующие программы поддержки соотечественников зарубежья, предпочитают их не замечать. Самые различные организации собирают многочисленные культурологические форумы, но вместо собственно творческих людей – писателей, художников, музыкантов, режиссёров и т.д. - всё больше предпочтение отдаётся так называемым «представителям» некоммерческих объединений с громкими названиями (типа «русский дом», «благовест» или какого-нибудь «возрождения»), они же - этакие культуртрегеры, «борцы за культуру», которые сами не созидают образцы искусства и творчества, но крайне озабочены тем, чтобы непременно обрести функции распределения, а фактически заняты добыванием средств для финансирования своей деятельности. Тут вам какой-никакой доходец, почёт, значимость, внимание мелкотравчатых газет и даже зыбкая надежда таки «наследить» на страницах истории культуры, а точнее, «культурки». Трудиться же над созданием собственно культурной ценности не требуется. Конечно, не все творческие люди обладают организаторскими способностями. Хорошие администраторы, антрепренеры, управленцы нужны. Идеально, если такие люди совмещают в себе качества творческого человека и организатора. Однако же главным мерилом остаются творческий результат, итог, а также оценка этого труда профессионалами (в нашем случае – Союз писателей России, объединяющий 95% литераторов России, и Международное Сообщество писательских союзов (МСПС), принявшее на себя, под началом С.В.Михалкова, функции бывшего Союза писателей СССР). Надо отметить, что СП России, будучи единственной правопреемной писательской организацией, сохранил самые жёсткие условия и процедуру приёма новых членов. А все без исключения члены русской писательской организации Эстонии (Эстонское отделение СП России) являются членами СПР и возглавляют Объединение русских литераторов Эстонии, Языковой центр «Пушкин». Их произведения включены в первый том изданной под эгидой институтов РАН и Московского правительства академической антологии «Современное русское зарубежье. Проза и поэзия» (М., 2005).

Английский русист Карин Хьюитт (Оксфордский университет) в нашей беседе на очередном московском форуме по творчеству Достоевского очень точно сказала, что британская литература – прекрасная литература о жизни и судьбе народа, но русская литература – это сама жизнь и судьба. И верно, Бог русской литературы отнюдь не Эстетик, а Этик. Нравственный стержень, координаты духовных ценностей (лаконично названных в Нагорной проповеди и в советское время «адаптированных» в этический кодекс «строителя коммунизма»), сообщение их людям на современном и понятном языке, отражение этих незыблемых императивов в постоянно меняющемся мире – вот о чём неустанно думает и говорит русский писатель. Эстетика – форма, гармония, помогающая органично воспринимать главные законы человеческого общего жития, создающая естественную среду для восприятия нравственных уроков. Высокая эстетика включает целый механизм восприятия, духовный ресурс человека. Красота, по Достоевскому, спасёт мир потому, что она не только по своей форме, но и по сущностному наполнению являет самоценность. Там же, где эстетика, как форма, обретает исключительно главенствующее положение по сравнению с этикой, кончается духовно-нравственная литература, во всяком случае, русская литературная традиция.

Другой аспект темы – национальна ли литература. Безусловно, это так, по своим истокам. Без крепкой корневой системы сильное дерево не вырастет. Выдающийся учёный В.И.Вернадский писал: «Уже с детства мне была чужда и мне была болезненно противна идея объединения человечества в единое целое с уничтожением всех различий отдельных племён и народов. Это столь же неправильно, как желать того, чтобы все люди были под один ранжир. Идея национальности теснейшим образом связана с идеей личности». Талантливое произведение всегда пишется на родной почве, но тем оно и ценно, что на этой почве взращивается творение, которое становится Словом для всех, вне зависимости от национальности. Так, образ айтматовского киргиза Едигея навевает образ Христа. Русская литература, в отличие от всего остального, написанного на русском языке, прежде всего национальна по корням и всемирна по своему всечеловеческому охвату. Что же может послужить мерилом, критерием национальной принадлежности литературы? Универсальным средством здесь оказывается «секрет» Пушкина, которого, т.е. пресловутого «секрета», на самом деле, нет. «…Был эхо русского народа» - вот тайна пушкинского гения. Заметим: всего лишь «эхо»; заметим: народа и, заметим: не просто народа, но своего, родного, русского.

Следует сразу оговориться, что собственно этническое происхождение, кровная, племенная принадлежность всё же не является определяющим фактором. Как и достоинство всякой личности, становление писателя, национального писателя – свойство приобретаемое. Генеалоги хорошо знают, что род Достоевских изначально ведёт начало от Аслан-Челеби-мурзы, выехавшего из Золотой Орды в 1389 году с 30 татарами своего знамени, крещённого в православии великим князем московским Дмитрием Донским под именем Прокопий («Родословные разведки», т.1. СПб., 1912, с.284-285) и женившегося на дочери княжеского стольника Зотика Житова - Марии. Ему был пожалован город Кременецк. («Опыт исторического родословия Арсеньевых», СПб., 1841, с.5-6). У сего Прокопия был сын Лев по прозванию Широкий Рот, коего потомки Ртищевы российскому престолу служили стольниками и в иных чинах и жалованы были от государей поместьями. (Общий гербовник дворянских родов Российской империи, ч.3. Некоторые потомки Ртищевых владели селом Достоево, под Пинском. Из татарского корня также происходят, к примеру, Карамзин, Куприн, Тургенев. Н.В.Гоголь – из малороссов. Или Иван Бунин – из литовского шляхетского рода (литвинами именовали восточных славян, населявших преимущественно нынешнюю Белоруссию, а вовсе не литовцев). Мать В.А.Жуковского – турчанка. Что уж тут вспоминать Ганнибала, предка Пушкина.

Русский по происхождению Анри Труайя, урожденный Лев Тарасов (родился в Москве 1 ноября 1911 года), безусловно, французский писатель. Эстонский поэт и литературовед, позднее исследователь и преподаватель американского Йельского университета Алексис Раннит (1914 – 1985) - русский, настоящие имя и фамилия которого Алексей Долгошев. Чингиз Айтматов написал большинство своих произведений на русском языке, но от этого не перестал быть классиком киргизской литературы. Русский еврей Борис Пастернак отбился от западных журналистов и посадил в лужу партийных начальников после получения Нобелевской премии словами о том, что он, прежде всего, русский и православный поэт, что, по сути его творчества, сугубая правда. Во многом это можно отнести и к Осипу Мандельштаму. А вот другой нобелевец, Иосиф Бродский, призывавший соплеменников в стихах «не класть руки на землю», являет собой классический образец творца хорошей, добротной поэзии рассеянных в диаспоре евреев. Да и сам себя он назвал «американо-еврейским поэтом», что вполне справедливо. Создателя великолепного «Тевье-молочника» Шолом Алейхема (наст. фам. Рабинович), без сомнений, также можно отнести к классикам - не русской, а еврейской прозы, родившейся на русской почве, то есть к выдающимся русско-еврейским писателям. Здесь будет уместным сказать, что лукавят порой некоторые писатели, когда прикрываются некоей своей ложной «всемирностью», «вненациональностью». Пора уже давно честно признать, что в мире есть место народившейся национальной литературе, которую можно обозначить конкретным понятием – еврейская диаспоральная (русско-, франко-, англоязычная и другие – в зависимости от языка) литература. В её характеристиках, в числе её особенностей важен не язык, для неё важно бытие, звучание в качестве «эха еврейского народа», если не в целом народа, то, по крайней мере, одной его части, оставшейся «кочевать» по мировым весям в поисках «пути возвращения к храму». (Самосознание рассеянных в мире евреев взывает к самоопределению религиозному, естественно, без сектантских крайностей, что само по себе очень положительно. Оттого искренне порадовало открытие в Таллине солидной синагоги с собственной миквой, на которое приехал Шимон Перес, ныне - новый президент Израиля, кстати, он же - уроженец Белоруссии Семён Берецкий.)

Если литератор всей душой стремится быть «эхо русского народа» и ощущает себя таковым, то именно это, вне зависимости от этнического происхождения, является критерием его принадлежности к русской литературе. Любить свою землю и желать «положить на неё свои руки» (сеять и растить на ней жизнь) – это и есть суть русского почвенничества без искусственного разделения на «западников» и «славянофилов». Попробуй, читатель, назвать хоть одного великого русского писателя, который не был бы, в той или иной мере, почвенником. Будь это образец «дворянской» литературы XIX века или пришедшей ей на эстафетную смену т.н. «деревенской» в XX веке, представителей которой с куда большим на то основанием А.И.Солженицын называет «нравственниками». Почвенниками, «нравственниками» одинаково являются выдающиеся русские писатели и поэты как 19-го, так и 20-го века. Она, русская литература, почвенна вне зависимости от социально-экономических формаций и государственно-политических устройств. Тургенев, демонстрировавший своё «западничество» (этому были причины совсем не мировоззренческого порядка), написал свои лучшие произведения в родовом имении Спаско-Лутовиново, на Орловщине. Оглядывая родные русские синие дали, луга, овраги, он вздыхал полной грудью, и из него умилительным выдохом лилось: Господи, кругом на тысячи вёрст - одна Россия, как же хорошо! Какими же близкими и понятными стали чувства романиста и создателя «Отцов и детей», «Записок охотника», когда я и сам увидел эти его дали во время последнего съезда СП России, созванного в Орле. Потом, на небольшой церемонии у памятника в древнем Мценске с участием российских писателей, я оказался рядом с братом Слободана Милошевича, бывшим послом Югославии в СССР Бориславом Милошевичем. Кто-то из выступавших упомянул всуе имена президента Буша и российских руководителей. Не в обиду им будет сказано, но, неожиданно встретившись недоумённым взглядом с Милошевичем, понял, что мы испытали одинаковое чувство: Боже, при чём тут американский президент и прочие, здесь, средь этих синих просторов, где тысячу лет жили и сеяли хлеб русские люди, за тысячу вёрст от европ и, тем более, заокеанских америк. Эти-то тут при чём..? Вспомнился гончаровский Обломов, пожалуй, один из самых прекрасных русских образов, рассуждавший о человеке как о листике на ветви могучего древа, о листке, появляющемся для того чтобы быть одним из многих, ловящих солнечный луч, питающих древо, и предназначенном к осени слететь, увядши, чтобы на следующую весну новая зелёная крона укрыла древо, ибо жизнь и смерть прошлогоднего листа являет собой условие для рождения листика сегодняшнего. Век человека короток, и смысл существования любого из нас – созидать по мере сил, возможностей и способностей, рождая творящим своим действом некую частичку энергии и затем отдавая её кому-то/чему-то более могучему, послужить, пусть недолго, своего рода источником, аккумулятором для подпитки Высокой Энергии, которая, как придёт время, примет и тебя всего навеки в свои тенета… Пусть мы и не узнаем человеческим разуменьем, кто или что такое это Неведомое и Вечное, именуемое нами Богом…

И, наконец, третий аспект. Определённая часть людей декларирует себя «соотечественниками» на том основании, что владеет русским языком, но на деле не является носителем русской культуры, ментальности. Известный писатель Василий Иванович Белов как-то определил принадлежность к русским и к соотечественникам так: «Русский (соотечественник) – это тот, то любит Россию». В отношении тех, кто проживает за пределами российского государства и принял российское гражданство, всё ясно. Они, по определению, россияне и часть Русского мiра. Сложнее с теми, кто, будучи носителями русского языка и культуры, являются лицами без гражданства или гражданами другой страны, некогда входившей в состав Российской империи и СССР, или жителями какой-либо страны дальнего зарубежья, некогда эмигрировавшими из Отечества. Для их причисления к категории соотечественников факт владения языком и вербальной декларации о самоопределении в качестве российского соотечественника, видимо, недостаточен (исключение, пожалуй, составляют физически немощные старики и несмышлёные младенцы). Необходимо хоть что-то делать во благо России. Нужно быть хотя бы чуть-чуть русофилом и в своей жизненной позиции активно (!) отстаивать свою жизненную позицию, что отнюдь не противоречит чувствам любви и уважения к стране проживания (Эстония – малая родина для многих, как для уроженца Таллина, Патриарха Московского и всея Руси Алексия). Будь это способствование решению проблем своей общины, распространению русского языка или помощь в налаживании добрых отношений между государством пребывания (малой родиной, или страной гражданской принадлежности) и Россией. Сфера приложения сил и занятий может быть любая.

Здесь хотелось бы не пройти мимо ещё одной важнейшей темы. Речь идет о национально-культурной самооценке, точнее, о связи родного языка с проблематикой самоопределения личности. На уровне персонального самоощущения в принадлежности к некой общности, а конкретнее нации, национальности или, шире, к «мiру». С чего начинается поиск этого самоопределения? С вопроса к самому себе: кто я, откуда пришёл, где мои корни, что я представляю собой сейчас и куда двигаюсь? Как личность и как член общности. Разве можно ответить на эти вопросы без знания национальных истоков и вне отношения к людскому сообществу, объединённому теми признаками и свойствами, которые характерны тебе самому? Вряд ли. Оттого и говорят мыслители, что национальность и/или приобщение к определённому культурно-языковому сообществу есть одна из главных составляющих в процессе самоопределения личности. «Этатический» подход, то есть принадлежность к гражданству определённой страны здесь вряд ли подходит. Язык (в первую очередь в литературной ипостаси) в процессе национального самоопределения, в обретении самоощущения принадлежности к определённому этнокультурному пространству играет одну из ключевых ролей. Вспомним, как в советскую «перестройку» громко прозвучала декларация эстонских политиков и СМИ: «Eestlane olla on uhke ja haa!», смысл которой можно перевести как «быть эстонцем - звучит гордо и хорошо!» В принципе, действительно к себе и к своим близким нужно относиться хорошо, разделяя чувство национального достоинства. Понятно и то, что представители малых народов предпочитают гордиться собой, отчасти потому, что гордость, как и гордыня, чаще всего шумлива. Малому хочется заявить о себе громко, чтобы быть замеченным. Для русского же уха слово «гордость» звучит скорее со знаком минус. Известное изречение горьковского героя Сатина, что человек – это звучит гордо, с одной стороны, отсылает нас к человекоцентричности, слышится протестом против унижения. С другой стороны, само по себе свойство гордости не вызывает восхищения. По словарю В.И.Даля, гордый есть аналог надменности, высокомерия, кичливости, надутости, спесивости, зазнайства (кстати, в эстонском языке гордость трактуется преимущественно таким же образом). Те, кто принадлежит к крупным, великим народам, предпочитают ограничиваться в применении к самому себе понятием достоинства, его отстаиванием и сохранением. А достоинство, как правило, не столь громогласно, скорее молчаливо, что не умаляет его весомости. Ощущение достоинства принадлежности к тому или иному народe само по себе вряд ли вызывает нарекания. До тех пор, пока это качество не перерастает в гордость и его не пытаются утвердить ценой унижения других людей, так сказать, «чужих». Более симпатично выглядит норма самооценки, принятая далёким от балтийских берегов …китайским народом. Древность и глубину его цивилизационного мира вряд ли кто станет оспаривать. Так вот, если верить одному маститому китаеведу, самоназвание китайца – «хуажень» - буквально означает – прекрасный человек, а китайский язык - «путунхуа» - прекрасный язык! Мудрость этой самооценки состоит в том, что она никому не несёт обид и отнюдь не мешает другим народам также считать себя и свой язык прекрасными. Подобная самооценка не агрессивна и является отличным примером для подражания (процесс самоопределения). Разрушение самосознания народа начинается с размывания национальной основы самоопределения личности с лишением чувства самоуважения и достоинства в качестве первого шага к обращению всего народа в небытие. С понимания того, что твой народ и язык прекрасны, возникает чувство достоинства (самолюбование, чванство – одна из рефлексий гордости, гордыни). Многие десятилетия в отношении русского народа мы испытывали совсем обратное. Но стоило нынешнему президенту России, буквально пару месяцев назад, напомнить о чувстве национального достоинства, как по всей России многократным эхом прокатились вторящие голоса. (Причина популярности главы российского государства кроется в том, что он воспринимается большинством народа именно как достойный национальный лидер.) Вот вам и вся суть «национальной идеи», многие годы пустопорожне склоняемой на разные лады… Казалось бы, давно всем ясно, что понятие россияне относится к гражданам России. Россиянин - синоним гражданина России. Русский – представитель русского народа, государствообразующего этноса, частичка-первооснова Русского мiра в его духовном, этнокультурном и историко-географическом выражении. Стыдно даже говорить об этом, но в солидной культурологической прессе России в последнее время заговорили о «реабилитации» понятия «русский» с точки зрения престижности. Тем временем русскому народу реабилитация нужна вовсе не в смысле облагораживания внешнего образа в чьих-то посторонних глазах (то, что где-то на чужой стороне о нём говорят), а в смысле самоизлечения от унижений, самоуничижений и в смысле восстановления его национального достоинства и самосознания. Как же надо было унизить великий народ, чтобы у кого-то его же русскость вызывала стеснение... К месту и не к месту повторяемое «россиянство» набило оскомину. Этому термину следует отвести совершенно определённую роль. Не называют же себя прибалты – эстониянами, латвиянами, литвянами или закавказцы – грузиянами, армениянами, азербайджанами и т.п. Так отчего стыдиться говорить о русском народе, заменяя его «россиянами». Русскими быть не стыдно. Русскими люди остаются на севере и на юге, на западе и на Дальнем Востоке, хотя на этом необъятном пространстве русские могут различаться и по говору, и по укладу жизни, и по жестам, и по одежде. Возможно, со временем возникнет субкультура русских прибалтов (два миллиона на три прибалтийские республики – основа для этого субэтноса, как в своё время укоренившиеся здесь немцы стали основой для субкультуры прибалтийских немцев), но от этого они, русские прибалты, не перестанут быть частью русского народа, как северяне-поморы, исконные жители южно-русских степей или сибиряки и дальневосточники. К примеру, финские шведы – полноценные члены финляндского общества и считают себя шведами. Что, плохо от этого кому-нибудь?

Кое-что об эрозии языка

Есть такая дисциплина — семиотика (* о ней см. в конце статьи). Она исследует свойства знаков и знаковых систем, включая в первую очередь естественные и искусственные языки. Слова и словосочетания являют собой символы материального и духовного мира. Язык формирует на подсознательном уровне национальную психологию и формулирует систему нравственных императивов человека, общества, народов, наций. Однако он является ещё и инструментом для достижения утилитарных целей. Скажем, не всегда добросовестных. Не случайно на заре так называемой «поющей революции» в Прибалтике основной упор был сделан идеологами отделения от СССР на самоценности национальных языков и …на лозунгах типа «Вон оккупантов!», под коими подразумевались все неэстонцы, и в первую очередь русские. (Янки, финны, шведы и прочие немцы, всё, что западнее Прибалтики, — горячо приветствовалось.) Лозунги провозглашались при этом, как правило, очень эмоциональные и вряд ли обоснованные. Например: «Наш язык — в смертельной опасности!». В подтексте прослеживалось указание на источник «опасности» — русский язык. Идеологи создания моноэтнических и моноязыковых (в действительности – этнократических) прибалтийских государств принялись «править» русский язык, так сказать, на собственный вкус. Кое-что из нововведений получило распространение. К моему вящему удивлению, не только в Прибалтике, но и в России. Эстонская столица Таллин в русской транскрипции стала порой писаться «Таллинн», с двумя буквами «н». В Эстонии, и не только национал-дураками, это считалось признаком лояльности к эстонскому народу. Несмотря на то, что по правилам русского правописания Таллин с двумя «н» не пишется хотя бы потому, что в противном случае пришлось бы произносить наименование этого города, что на балтийском берегу, протяжно гундося. Одна из особенностей эстонского языка состоит в том, что в нём гласных больше, чем согласных. Поэтому он певуч и благозвучен. В слове «Tallinn» двойная буква «н» произносится почти как одинарная «н» с «четвертинкой». На русском же должно произносить эту двойную согласную полностью. О благозвучии в этом случае говорить не приходится. Наверное, поэтому специалисты русского языка рекомендовали официальное правописание названия столицы Эстонии с одним «н» в конце, что и было зафиксировано в указе президента России от 1994 года о написании географических названий. Требование Языковой инспекции Эстонии к правописанию на русском языке (две «н»), в лучшем случае, видится как проявление «профессионального кретинизма». В худшем – это злонамеренное искажение языка с целью его эрозии, а вместе с этим эрозии русского национального самосознания российских соотечественников, проживающих в Эстонии. Вместо того чтобы заботиться о чистоте и судьбе родного государственного эстонского языка инспекция предприняла вторжение в чужой язык. Заметим, что вторжение, совершенно непозволительное со всех точек зрения, в том числе и международного права. Между прочим, на английском, латышском, литовском, немецком и многих других европейских языках Таллин пишется с одним “н”, и ни одному эстонцу в голову не пришло протестовать. Не оскорблены ведь национальные чувства тех же французов тем, что мы говорим не Пари, а Париж, или англичан тем, что мы не именуем классика Шекспира — Шейкспиэ.

Эстонское государство и нация заботятся о своём родном языке, что вполне понятно и нормально. В конце концов, Эстония для эстонцев – единственный национальный очаг и место сохранения не просто языка, но выживания самого этноса. Эти чувства и мотивы следует уважать, но это не повод для искажения и вытеснения других языков тогда, когда они не угрожают существованию национального языка. Такая угроза, если она и есть, то исходит не от русского языка, а от агрессивного вторжения международного сленга, в основе которого лежит американизированный английский язык в предельно примитивном варианте.

Историко-культурное и географическое название территорий на юго-востоке Балтийского моря, искони на русском языке звучавшее как «Прибалтика», превратилось в латинизированную «Балтию», калькой с финского языка. При этом эстонцы не отказываются от своего традиционного прозвания Пскова — Пихквой или Печер — Петсери. (Один эстонский политик в начале 1990-х годов яростно и на полном серьёзе требовал, чтобы какое-то кафе в университетском Тарту (до 1920-х годов — Юрьев) немедленно сменило вывеску «Бистро» на «Бистроо», согласно эстонскому произношению этого французского слова, принесенного на далекую землю Франции русскими казаками после взятия Парижа в 1815 году. В те давние времена русские ратники, утомленные походами, боями и жаждой, торопили прислугу тамошних трактиров погонялкой: «Быстро, быстро!»).

Лично мне неизвестно в русском языке историческое или географическое понятие Балтии. Есть понятие Балтика (по-эстонски — Baltikum), обозначающее регион Балтийского моря со всеми странами на его берегах, включая часть северо-запада России. Юго-восточная часть Балтики большим куском берега выходит даже не на открытое море, а на Финский и Рижский заливы. Называется она всё же Прибалтикой, нравится это кому-то или нет. Право же, смешно, когда кто-либо, не носитель языка, начинает править этот чужой для него язык и требовать исполнения своих капризов от истинных носителей, но вдвойне анекдотично, когда эти самые носители соглашаются с подобной чушью. Здесь попахивает плохо понятой (и поэтому достаточно безобидной) нормой деликатности в общении с представителями прибалтийских стран, либо равнодушием и отсутствием чувства собственного достоинства, либо… злонамеренностью с целью привнести в семиотическую систему (язык) русских людей (особенно русских прибалтов) изменения, выхолащивающие любые, в первую очередь на уровне подсознания, ссылки на связь Прибалтики с русской историей и культурой. Подспудно: дескать, Прибалтика есть отрезанный ломоть, и у неё никакой общности с огромным этнокультурным и историческим ареалом России не было, нет и не будет. Отметим при этом, что эта злонамеренность порой исходит в Эстонии отнюдь не от эстонцев, но от кое-кого из русскоговорящих. Не в последнюю очередь от тех, в чьих руках находится большинство русскоязычных изданий республики. Причем эти люди другими языками, включая эстонский, владеют совсем не так хорошо, как родным для них — русским. Доморощенные «эстофилы» с готовностью согласились с «новшествами».

Словом, если быть последовательным, то не «страны Балтии», а страны Прибалтики должны обозначать на русском языке конкретную группу государств, имеющих выход на акваторию Балтийского моря. Что же касается не в меру усердных псевдосоотечественников, выслуживающихся перед властями и русофобствующими идеологами, то им следует знать, что именно их сами эстонцы именуют, с очевидной толикой пренебрежения, «лоялистами». Ну, не любят эстонцы прихлебательства, и, напомню, они часто подчёркивают, что требовать к себе уважительного отношения могут только люди с чувством собственного достоинства. Проблема «лоялистов» заключается не в лояльности к эстонскому государству, в чём ничего предосудительного нет, а в их непомерной услужливости по отношению к определенным деятелям и силам, проводящим политику, граничащую с русофобией. Часть этих людей вполне отдаёт себе отчёт в этом и действует сознательно, «облагораживая» своё приспособленчество «идейными соображениями».

«Лоялисты»

«Идейные лоялисты» выслуживаются, применяя недостойные методы. Часто приходится сталкиваться с тем, что именно они стремятся внушить эстонскому обществу ложные стереотипы оценок. Например, характеристику «антиэстонскости» (!) по отношению к тем неэстонцам, кто не согласен с установками антироссийски/антирусски настроенных политических сил или деятелей. На самом деле критикующий чаще всего исходит из потребностей гармонизации межнациональных и социальных отношений в стране, из желания нормализации отношений с Россией, что соответствует базовым национальным интересам эстонского народа. Своими действиями «лоялисты», вольно или невольно, как раз никак не способствуют достижению этих целей. Более того, некоторые из них прямо выполняют политический заказ сил, нелояльных к России и к русскому населению. В этом случае «лоялисты» не просто создают в глазах эстонского общества извращённый «политический портрет» русских общественных деятелей, рискнувших публично отстаивать свою точку зрения, отличную от официально принятой позиции. Потом они же, пользуясь плодами собственных усилий, якобы сочувственно, шепчут в кулуарах официальным представителям России свои каверзные советы: дескать, не стоит иметь дело с таким-то /имярек/, потому что тот, мол, «не акцептирован эстонцами» и/или эстонскими властями. Оттого, дескать, «неугодный эстонским властям» деятель «невыгоден профессиональной российской дипломатии». Конечно, такой приём даёт определённые результаты – некоторые искренние друзья эстонского народа и России оказываются отстранёнными от межнационального диалога и от общественных процессов, а «акцептированными» властями и, ничтоже сумняшеся, Россией становятся сами «лоялисты». Они рапортуют «эстонским друзьям» об успешной борьбе с несуществующим «русским шовинизмом» и при этом пользуются соответствующими вниманием и благами как с одной стороны, так и с другой. Распознать такую лакейскую мимикрию бывает не просто. Только объективный подход – оценка действий, а не речей, причём на протяжении достаточно длительного времени - позволяет определить кто истинный друг, а кто прикидывается другом.

Зададимся вопросом о негодных аргументах: а какое значение вообще имеет наличие или отсутствие «акцептации» со стороны недружественных Русскому мiру политических сил и деятелей в ближнем российском зарубежье, коль скоро русское и разделяющее его интересы русскоговорящее население должно само заботиться о решении своих проблем, а не тратить пыл на то, чтобы нравиться тем, кому всё русское претит? В принципе, никакого значения. Если не считать того, что усилия и «дружеские» советы «лоялистов» обнаруживают истинное содержание своих «доводов» – мыльный пузырь, который, лопаясь, может на время ослепить. Жизнь показывает, что дальновидные политики склонны считаться с теми, кто обладает собственным независимым потенциалом, ресурсом, будь он материальный или духовно-интеллектуальный. Русскому народу Прибалтики следует, думается, рассчитывать именно на это, чтобы быть услышанным. В противном случае он так и будет прозябать на задворках, а «лоялисты» продолжат жатву благ, как ласковое теляти сосать двух маток. Последнее имеет место быть, прежде всего, тогда, когда межгосударственные отношения далеки от настоящего добрососедства. Напротив, дружеские отношения между Россией и прибалтийскими странами, между русскими и народами Прибалтики объективно лишают «лоялистов» возможностей питаться плодами своего положения «исключительности» и «посредничества», построенного на принципе «разделяй и властвуй». Здесь «идейные лоялисты» и их покровители во власти смыкаются. Раскалыванию русского сообщества уделяется повышенное внимание. Создаются альтернативные организации – разнообразные контролируемые «национально-культурные общества», поощряются амбиции и политическое дробление в виде множественности партий-фантомов. К ним привлекаются люди, в том числе не без способностей, в первую очередь определённой материальной подкормкой в виде небольших дотаций, мелких должностей и прочего. В арсенале – также моральное поощрение, т.с. «общественное признание», своего рода «приглашения к столу» или даже государственные награды.

Некоторые эстонские политики высокомерно заявляют, что им, дескать, не с кем иметь дело из числа русских, у которых, мол, нет ни лидеров, ни интеллектуалов. Правда, оттого, что мало-мальски активных людей просто давят на корню и в силу этого многие эстонские деятели, власти обрекают сами себя на слепоту в сфере межнациональных и социальных отношений, ситуация для русских Прибалтики вовсе не такая уж безнадёжная. В действительности, не стоит судить по «лоялистам». Есть у нас люди, способные продуктивно заниматься и общественной деятельностью, и интеллектуальным осмыслением положения вещей в Эстонии. Время всё расставит по своим местам. Только найдётся ли место в будущем для русофобствующих эстонских политиков и идеологов, для «идейных лоялистов», когда взаимоотношения прибалтийских государств с Россией всё же нормализуются? Россия-то уже восстанавливается, она сосредотачивается, если пользоваться знаменитым изречением выдающегося дипломата, уроженца эстляндского Гапсаля (Хаапсалу), государственного канцлера князя А.М.Горчакова.

Русские, русскоговорящие, русскоязычные

В определенных русскоязычных кругах Эстонии считается правилом хорошего тона говорить о неэстонском населении как о русскоговорящем и ни в коем случае не о русском, хотя последнее составляет примерно 80% инонационального населения. Эстонцы же неизменно именуют всех говорящих по-русски русскими. Особенно, когда дело касается обзоров криминальной хроники, проституции, наркомании и прочего очень не комплиментарного. Конечно, суть вовсе не в принятом здесь «хорошем тоне», а в том, что есть влиятельные круги, всеми силами стремящиеся воспрепятствовать восстановлению и развитию национальной самоидентификации русского населения. В то же время им очень хочется попользоваться деньгами русских потребителей и налогоплательщиков, голосами русских избирателей на местных и парламентских выборах (власть — это доступ к управлению денежными потоками). Вот и встречают они буквально в штыки понятие «русское население» и подсовывают вместо этого — «русскоязычное». На самом деле понятие «русский» или «русское» куда более корректно даже в применении к людям не русским по крови, по этническому происхождению, но причисляющим себя к носителям русского языка и культуры. (В этом смысле, наверное, Провидению было угодно дать самоназвание народу «прилагательным». Чей ты? Русский. В отличие от существительных — немец, англичанин, эстонец, латыш, поляк, финн, еврей, китаец…) Видно, лишь русский народ наделен даром принимать дружески всякого, кто приходит без меча и огня, именно русские отличаются талантом к экспансии своей культуры и языка почти исключительно естественными просветительскими и ненасильственными методами. Создатель известного «Толкового живого великорусского словаря» Владимир Иванович Даль, будучи в молодые годы младшим офицером русского императорского флота (впоследствии подал в отставку — плохо переносил качку и учился медицине в Дерптском (Юрьев, Тарту) университете), впервые вступил на землю своих предков — на датский берег и молвил, дескать, только сейчас я понял, что родина моя — Россия. Немецкий ученый Дерптского университета Клаус посчитал за честь назвать открытый им химический элемент рутений по древнему названию страны, которую он считал своей, — Руси. Лифляндский дворянин шотландского происхождения и русский полководец, предвосхитивший план Кутузова, а затем приведший русские войска к Парижу Барклай де Толли любил повторять: «Мы — русские».

Есть люди, для которых русский язык — родной, но по каким-то причинам они причисляют себя не к носителям русской культуры, а к культуре других этносов. И слава Богу, скажем мы. Пусть они будут русскоговорящими. (Попутно здесь будет уместно отметить, что по нормам русского языка следует использовать в отношении одушевленных субстанций слово «русскоговорящий» — население, человек, личность, житель и т.п. Понятие же «русскоязычности» относится к неодушевленным предметам: книга, газета, журнал, листовка и, если хотите, театр, кино, ареал и др. Уважаемые коллеги — русские литераторы, редакторы и журналисты, публицисты и поэты, всяк уважающий себя человек, — ни себя и ни ваших соплеменников, единоверцев и единодумцев не обзывайте неодушевлённым «русскоязычным»!)

Иные русскоговорящие деятели предпочитают доверительно сообщать эстонским знакомцам о своем «нерусском происхождении». Как правило, из соображений какой-нибудь сиюминутной выгоды или конъюнктуры, из желания понравиться, в силу воображаемой непопулярности быть русским. Другие порой проявляют «принципиальность» и демонстративно отстаивают свою «нерусскость» даже в контактах с русскими. Третьи шепчут эстонским знакомым про свою «нерусскость», а русским говорят, что они - «соотечественники». Благо, что фамилия зачастую русская, родной язык – русский, а тем временем чуткий по ветру нос просто уловил перспективу получить какие-нибудь средства, выделяемые по программам содействия соотечественникам, или иную выгоду. Думается, что нередко в этом присутствует толика кокетства или желания хоть чем-то отличаться, решая для себя скорее проблему самоопределения собственной личности, нежели вопрос о сугубом национальном происхождении. Маргинальность части таких людей очевидна, они не стали на самом деле полноценными носителями определённой культуры или культур. Прервалась связь с исконными корнями и не обретены новые. Они пребывают в растерянности и ищут себя, своё место и роль в меняющемся сложном мире. Неопределенность, неприкаянность порождает страх перед будущим. Они, конечно же, в этом не виноваты. Таковой оказалась судьба представителей многих народов на огромном пространстве страны, носившей вместо природного названия сугубо политическую аббревиатуру «СССР». Перемещения масс людей из деревни в город, из одного края государства в другой, с одной национальной территории на другую, ломка многовековых национально-социальных укладов… Отречение от «русскости», выражение «я — не русский» в устах русскоговорящего маргинала, в жилах которого зачастую течёт лишь маленькая толика собственно нерусской крови, являет собой, в большинстве, не сознательный конформизм, приспособленчество или русофобский настрой, а желание индивидуума самоопределиться, отличиться от других в поиске комфортного места под солнцем. Унизительности же такой «формулы отречения» они, к сожалению, не осознают.

Как-то мне привелось присутствовать в Таллине на конференции одной из «русскоязычных» партий Эстонии, упрямо отказывавшейся принять в самоназвание слово «русская» (в самом деле, назвать её «Русскоязычная партия Эстонии» — вызывает улыбку). Рядом сидела молодая женщина. Кто-то из выступавших с трибуны сказал, мол, пора дополнить партийный логотип термином «русская». Я спокойно заметил соседке, что наконец-то дело начинает двигаться в естественном направлении. К моему изумлению, соседка ответила весьма эмоционально, что если такое случится, то «многие русскоговорящие нерусские из партии уйдут». Пришлось привести контр-довод: вряд ли они это сделают в массовом порядке, а вместо тех немногих, кто покинет ряды своей политической организации, придёт множество других, кто хотел бы присутствия в организации с официальным названием как «русская». Часть политически активных людей потому только и состоит в других партиях, пусть менее влиятельных, что они официально называются «русскими». «Этнические партии уходят в прошлое, ибо они характерны для политически незрелого общества», — прозвучал решительный ответ. «Но, позвольте, — возразил я даме, — например, Финляндию и Шведскую народную партию Финляндии к незрелым никак не отнесешь. Хотя в этой стране финские шведы составляют лишь 5,8% от всего населения, но шведский язык там — государственный. ШНПФ на протяжении последних 40 с лишним лет всегда имела в правительстве Финляндии по два-три министерских портфеля. В том числе, с государственной точки зрения, ключевых — финансов, обороны или иностранных дел. Невзирая на то, кто выигрывал выборы — социал-демократы или правые консерваторы. По программе — вполне классическая политическая партия, но, кроме всего прочего, имеющая свои специфические интересы, связанные с жизнеобеспечением шведского меньшинства. Кстати, в ней состоят и финны, которые не считают шведский язык и культуру для себя чужими. А фламандцы и валлоны в Бельгии? Обобщая, можно сделать вполне корректный вывод: пока есть значительное национальное меньшинство, тем более проблемы с защитой его прав, сохранятся и партии, учитывающие этнический фактор». — «А всё равно я не русская, поэтому против. Да и наш язык не обязательно должен быть русским», — с вызовом продолжила мини-дискуссию собеседница. «Какой же язык вам подходит?» — поинтересовался я. «Да хоть английский. Я, кстати, английский филолог», — прозвучало в ответ. «Где же вы его изучили?» — «А в Псковском университете». Так-так, образование получено в русском университете в древнем русском городе, а английский заменит русский в Эстонии? Несмотря на то, что Великобритания и США далеко за морями-океанами, а Россия рядом останется всегда, как и сохранится неизменным влияние русской этнокультуры? Невзирая на то, что русский — такой же язык фундаментальной науки, искусств и тем более литературы, как и любой другой всемирный язык, включая английский, в отличие от эстонского? Обратился к ней на английском языке, начав с цитаты из шекспировского «Гамлета»: «Быть или не быть?..». Женщина смутилась, но предпочла продолжить разговор на русском, присовокупив: «Но я всё-таки не русская. Я, по матери, почти финка!» Пришлось перейти на финский. «Нет-нет, я финским практически не владею!» — испугалась она. «А вы говорите на местном языке?» — задал новый вопрос на чистейшем эстонском. Нет, почти не говорит. Смысл дальнейших доводов свёлся к констатации очевидных фактов: вот видите, для вас русский язык — родной, читаете русские книги, образование получили в России, дома говорите по-русски, баллотироваться на выборах хотите, по сути, от русской народной партии, рассчитываете на голоса русских жителей вашего города (Нарва, откуда она приехала на конференцию, на 95% русскоязычный город), тем более что эстонцы поголовно не голосуют за «русскую фамилию» (русские и русскоговорящие инородцы значительно меньше зависимы от различных социальных и национальных фобий, чем эстонское население). Далее, на русских интересах и на русских голосах во власть въехать хотите, а их интересы не только не собираетесь защищать, но и само наличие прав на интересы признать не хотите? И это - в стране-то, где русские Эстонии составляют 35% электората, но в большинстве своём вот уже пятнадцать лет лишены гражданства, права быть избранными и избирать в парламент, не могут пользоваться официально русским языком даже в местностях с преобладающим русским населением, в государстве, где ликвидировано бюджетное русское высшее образование и принят закон о фактическом закрытии русских школ в 2007 году, где русофобия является нормой внешней и внутренней политики? Она молчала, опустив голову. Возразить было нечего. Позже я узнал ее имя и фамилию. Более исконных русских имен и фамилий не бывает. Видать, то ли мать, то ли кто-то из бабушек или дедушек были финского, карельского или ингерманландского происхождения, а всё туда же — «я - не русская» и, мол, ни слова о русскости даже слышать не желаю. Не хочу никого обижать, но, в сущности, явление это можно вполне обоснованно считать превращением в айтматовского «манкурта», не помнящего родства, и, как следствие, паразитизмом на ниве политеса в борьбе за какое-нибудь чиновничье кресло или иную выгоду.

Вот такая состоялась беседа с русскоговорящим жителем Эстонии. Не люмпеном, а человеком молодым, образованным, политически активным. «Когда же русские перестанут утираться от плевков и унижений, когда же поймут, что главное для них — отстаивать и отстоять свое достоинство, и в первую очередь право быть русским, право на свою культуру и язык, право на полноценное участие в жизни общества?» — как-то с горечью спросил меня соратник по Эстонскому отделению Союза писателей России, известный эстонский поэт и прозаик (член СП СССР с 1953 года!) Уно Лахт, человек с развитым чувством справедливости и достоинства и уважающий это чувство в других людях. Все начинается с вопроса о состоянии собственной души. С обращения к самому себе без уловок и хитростей. Кто мы, где мы, куда мы идем и куда нас приведет нынешняя стезя соглашательства со слабыми, заблуждающимися или просто дураками, куда выведет нелегкая кривая умасливания недоброжелателей и умиротворения русофобов? Начинать нужно с уважения народа, на языке которого думаешь, говоришь, творишь, с соответствующего отношения к традициям его культуры.

Разговоры в России и за ее пределами о «русскоязычности» в применении ко всему и вся без учета права русских на национальное достоинство являют собой глубоко зарытую мощную мину замедленного действия. Иной человек в угоду какому-нибудь нерусскому собеседнику тоже начинает твердить о предпочтении «русскоязычия», поначалу стыдливо так, из чувства такта, не думая, что через какое-то время он громко заявит о себе, «русскоязычном», как о чём-то само собой разумеющемся. (Если каждый день сто раз повторять себе, что ты — баран, то, смотришь, через какое-то время и заблеешь.) Там, глядишь, позором заклеймит «проявления национальной ксенофобии», подразумевая не расцветшую буйным цветом русофобию, а русскую боль и горечь по поводу страдающего Отечества, по поводу кривляний и плясок карликов на груди раненого могучего исполина. В болезни чужебесия уже не будет резать ухо поток заимствований в русской речи, ненужных, глупых. Не покоробит услышанный из гущи таллинской молодежной тусовки пассаж, мол, «иду я от таллина садама, по мере пуйестеэ — мимо хотель «виру» к каубамая»... (Перевожу со сленга, чуть утрированного мною: иду я от Таллинского порта по Морскому бульвару — мимо гостиницы «Виру» к универмагу…)

Что это за чудо-юдо по прозванию «русскоязычный»? Почему имеет право на жизнь сформировавшаяся вдалеке от Германии субкультура прибалтийских немцев и мы говорим о немецких прибалтах, но русская, по сути формирующаяся культура русских прибалтов не имеет права на нормальное отношение, будучи представленная местным русским населением, замешанным на прибалтийско-славянских кровях и связанным с Россией исконными корнями и языком? Хочешь быть русским прибалтом, русским финном, русским немцем, русским евреем или просто до мозга костей русским — будь им. Исключительно «русскоговорящим» можно быть только до мозга костей. Именно этого хочется тем, кто преднамеренно навязывает нам обезличенное «русскоязычие», из которого потихоньку исчезает, как желаемый ориентир, смысловая составляющая русского языка – литература и культура и, как следствие - понятие Русского мiра. О разнице русскоязычной и русской литератур уже говорилось. О русской же дополним сказанное: вряд ли она, превращаясь в эмигрантскую, имеет шанс выжить и не прийти к полному затуханию. Русская литература ближнего русского зарубежья, как и вся культура, может сохраниться и развиваться лишь в тесной связи с материковой литературой и культурой, будучи веткой одного древа, корнями укрепившегося в русской почве. Как известно, эхо, чем дальше, тем больше затухает в звучании. Без подпитки от корневой системы писатель перестаёт творить. Либо, в редком случае, уходит от своей литературы и создаёт уже на чужом языке нечто совсем другое, как Владимир Набоков свою англоязычную «Лолиту».

Русскоговорящие и русофоны

Итак, корректность заставляет прибегать к наиболее адекватной терминологической норме, отражающей суть характеристики определенной части населения, по крайней мере, в близком российском зарубежье с учетом численного превалирования там русских: «русское и русскоговорящее население (…название страны)».

Однако же совершенно правы российские историософы, политологи, публицисты, писатели и прочие интеллектуалы, когда со знаком минус затрагивают тему об ещё одной небольшой группе «русскоговорящих» и, так сказать, «русскопишущих». Эти деятели, владея русским языком, порой единственным для них, ненавидят Россию, русский народ, его язык и культуру. Подлость состоит в том, что они поносят русское на русском языке, ибо на другом языке зачастую не способны это делать. Степень недоброжелательства бывает разная в зависимости от обстоятельств и целей — от демонстративного неприятия и злобной брани до показного равнодушия и даже, иной раз, игривой обманной демонстрации полусимпатий. Именно они с неизменным упорством, осознанно настаивают на «исключительности», «самодостаточности» понятия «русскоязычия». (Как тут ещё раз не вспомнить смердяковское «ненавижу всю Россию» из «Братьев Карамазовых» Достоевского?) Уж не помню точно, то ли лет десять назад, встретилось это слово в одной из публикаций выдающегося русского математика и историософа, действительного члена РАН И.Р. Шафаревича, то ли брошено было оно Игорем Ростиславовичем в одной из бесед, но понравилось оно мне своей терминологической и смысловой ассоциацией. Речь идет о прелюбопытном термине «русофония». Привычно и безобидно звучит именование людей — носителей, скажем, английского, немецкого или французского языка — англофоны, германофоны, франкофоны. (К ним, например, можно отнести получивших добротное образование представителей стран и народов Африки, как правило, из бывших колоний европейских метрополий.) Почувствуйте явственную разницу: англичанин — англофон, немец — германофон, француз — франкофон, но русский и ... русофон. Ассоциация, по созвучию с понятием «русофоб» напрашивается сама. Тогда и подумалось, что мы не должны навязывать деятелям, не причисляющим себя к носителям русской культуры, и тем более тем, кто выступает с русофобских позиций (но пользуясь «основным» языком — русским), принадлежности к русским и даже к предельно дискретным «русскоговорящим». Предпочтительнее было бы их называть именно русофонами. Русскоговорящий, по крайней мере, признает русский язык как естественную среду, как логичную парадигму общения и не испытывает от этого неудобств или стыда.

На втором Конгрессе соотечественников осенью прошлого года в Санкт-Петербурге поразило стремление некоторых организаторов уйти от обсуждения насущных проблем будущности русского языка и литературы. Именно там бросилось в глаза пресловутое «усекновение» литературы от общего понятия «русский язык и литература» и, более того, стремление ограничиться «русскоговорением». Высказаться позволили в подавляющем большинстве посланцам «самого дальнего зарубежья»: США, Франция, Африка, Мадагаскар… Прозвучала мысль и о том, что, может быть, не следует делить соотечественников на тех, кто из «ближнего» или из «дальнего». То, что «дальние» чистой воды эмигранты, а «ближние» – никакие не эмигранты, а вполне оседлые и даже, большей частью, коренные в своих странах, как-то обошли молчанием. Тем временем эта разница имеет принципиальное значение. Дальнее и ближнее русское зарубежье – явления совершенно различные по сути и по происхождению. Оживление в президиуме и в зале наступило тогда, когда заговорили об идее создания в далёкой Франции «союза русофонов». Русофон… Редкий участник конгресса, кто не усмехнулся на созвучие этого словечка с мрачным отзвуком «русофоб». Русофония – буквально «русское звучание, звук, фонетика». Даже не язык, лингва. Русофоны, но не русисты, любители русского языка, пусть даже с сугубо лингвистической точки зрения. Говорилось именно о русофонии. …Рядом сидел православный епископ Штутгардтский Агапит. «Как Вам, владыко, русофония?» – обратился я к священнослужителю. «О-о! Это же ужас!» - энергично и с неподдельной искренностью произнёс владыка, всю жизнь проживший на Западе. Подумалось: стало быть, никакие «тараканы» у меня в голове не бегают и нет никаких надуманных, навязчивых идей, коли даже архиерей из западных весей испытал те же ощущения от этой коробящий русский слух «русофонии». В президиуме заметно тревожились. Однако организационная машина работала, хоть и натужно, но безукоризненно. Из президиума: кто высказался за создание «Союза русофонов»? Невнятный шум в зале. Так, все автоматически оказались «за» - без какой-либо попытки считать или не считать голоса. (Есть такая идиотская манера: на форумах, где регламентом вообще не предусмотрено какое-либо голосование, как бы «голосовать», а затем рапортовать о всеобщем «одобрям-с».)

Конечно же, разговор о «русофонии» затеян вовсе не для полемики вокруг благозвучия. Русскому населению в Прибалтике упорно навязывается обезличенное понятие «русскоязычное население». Теперь изобретено нечто похлеще. Кому это выгодно? Тем, кто не хотел бы восстановления национального самосознания у живущих здесь русских и разделяющих их интересы русскоговорящих людей? Тем, кто себя не считает русским и, более того, причисляет к не русским общинам, хоть и пользуется русским языком? Ну, хотя бы для того, чтобы иметь выгоду от российских программ поддержки соотечественников зарубежья, но в пользу своей национальной общины, так сказать, под видом «тоже российских соотечественников». Потому что, дескать, по-русски же говорим… Ну и что? Я тоже владею несколькими иностранными языками, но мне не придёт в голову объявлять себя «соотечественником» в применении к тем нациям (странам), для которых эти языки родные. Размытость понятия «соотечественник» даёт простор для спекуляций и мимикрии.

Русофон — термин искусственный, чуждый русскому языку (фон — от греческого фонос - «звук, голос»). Он очень приближает нас к пониманию того, что в образе русофона мы имеем дело с чем-то издающим звуки согласно артикуляционным и акустическим свойствам русского языка. Русофония — явление, пожалуй, ничего иного общего с русским не имеющее. Вернее, имеющее ровно настолько, насколько имеет отношение к русскому языку патефон, граммофон или диктофон. Воспроизводимая этими аппаратами речь может представлять интерес, вызывать одобрение или возмущение, но сам по себе аппарат ничего худого собой не представляет. Не вызывает же эмоций микрофон. Его можно равнодушно включить, или отключить, или даже «дать по башке» какому-нибудь зарвавшемуся лингвахулигану, если ручка удобная и «набалдашник» увесистый.

Для честного иностранца, профессионально занимающегося русским языком и литературой, куда приятнее именоваться русистом, славистом, без претензий быть российским соотечественником. Если же кому-то иному ближе «русофония», то неизбежно возникают следующие вопросы: а кем себя считает такой человек, и какой смысл несет для него русский язык?

Эти вопросы возникают, когда мы сталкиваемся с определённой системой взглядов. Для принципиального русофона Россия — не наша, а «эта страна», а самый любимый язык, на самом деле, заливной с зеленым горошком. Думается, что именно «русскопишущим» русофобам (по крайней мере, в наших весях) из вежливости можно предоставить возможность именоваться терминами литератор-русофон, поэт-русофон, журналист-русофон, политик-русофон и т.д. Представляется, что в этом случае заимствование термина из другого языка уместно и оправданно, ибо он применим к ВНЕрусскому (вне Русского мiра) и, более того, к антирусски настроенному человеку, в какой бы сфере он не был занят. В том числе и в литературной. В целях различения с русскими, русскоговорящими /плюс национальность/, специалистами-филологами, русистами, славистами и прочими. Для пущей убедительности можно провести эксперимент. Пусть каждый из нас спросит себя: хочу ли я, чтобы меня называли русофоном? А может, всё же русским или русскоговорящим /…/ (национальность – любая)?… Возможно, на французском языке «русофон» и звучит безобидно. Так это во Франции или где-нибудь ещё в более далёкой эмиграции. Хотя не раз приходилось слышать от потомков эмигрантов, проживающих во Франции, именно такую чеканную фразу: я – русский. Поизносится она проникновенно. Даже в том случае, когда в языке слышится явный акцент. Думаю, что назвать такого человека русофоном - значит обидеть. Страны же российского ближнего зарубежья для русских «эмигрантскими» вообще считать невозможно. Нет здесь эмигрантов. С тем и живём в год 2007-й, объявленный Годом русского языка, и будем жить во все последующие лета. С думой о сохранении и развитии русского языка и литературы, а не о навязывании их кому-то или об умалении достоинства других языков и литератур.

***

Что в итоге? Русское и разделяющее его интересы русскоговорящее население Прибалтики – органичная часть Русского мiра, часть определённой цивилизационной модели и пространства. По большому счёту, в связи с современным положением русского языка и литературы нам следует иметь в виду куда более фундаментальные проблемы - речь должна идти о способствовании (само)организации этого пространства - как целого, так и его частей, в том числе Прибалтики. Отметим здесь, что этому пространству свойственна некая достаточно мощная энергетика. К примеру, один капитан вермахта в первые военные месяцы 1941 года писал своим родным в Германию о быстром продвижении немецко-фашистских войск вглубь советской России. Несмотря на успех и кажущийся скорый победный для Германии конец военной кампании, капитан был удручён тем, что он начал испытывать какой-то мистический страх перед каким-то невидимым сопротивлением «духа пространства», хотя дело здесь, как ему казалось, вовсе не в безбрежных российских просторах или климатических особенностях (мороз, жара и прочее). Русское пространство обладает энергетикой выталкивания завоевателей, как это знает история в связи с нашествиями крестоносцев, восточной орды, Стефана Батория, Наполеона и, в конечном итоге, гитлеровцев. Тем временем для русского народа это пространство – естественная среда обитания и, более того, уникальная, формирующая «русский дух» субстанция, помогающая своей энергетической мощью выживать в самые страшные лихолетья. Не случайно ещё в древние времена былинные богатыри в эпических народных сказаниях, сказках, песнях обращались именно к «матери – сырой земле», как к последней инстанции, за помощью. Не расстояния, а энергетика пространства помогала русскому народу, составляя ресурс его сил. История знает множество примеров, как именно эта энергетика позволяла талантливым инородцам воплощать в жизнь свои замыслы и способности, делая их самих в конечном итоге русскими. Видимо, православие, именно в силу его кафоличности, вселенскости и терпимости к другим религиям, смогло так органично укрепиться на Руси. Энергетика русского пространства и православие органичны друг для друга.

Проблематика пространства, его энергетики, т.с. «духа» - тема особая и не была предметом рассмотрения в этой статье. Но упоминание о ней необходимо, так как тему русского языка и литературы, шире – этнокультуры необходимо рассматривать в контексте более глубоких и объёмных явлений для того, чтобы учитывать в практической плоскости требования комплексного подхода при создании и реализации конкретных программ. Русское пространство как явление и понятие сопоставимо с духовно-интеллектуальной ипостасью – с русским этнокультурным и историко-географическим ареалом, границы которого куда обширнее, нежели государственные границы нынешней России. Пространство и его энергетика – заданность. Русский мiр, включающий в себя «почву», - пространство с духовным и этнокультурным ресурсом, и бытующие вне него рефлексии всей духовно-нравственной и интеллектуальной системы координат по отношению к языку, литературе и в целом культуре – тоже заданность. В этом смысле язык и национальная принадлежность носителей этнокультурного архетипа – вторичны. Именно поэтому они должны рассматриваться в контексте более общей проблематики и более обширных задач. Язык и литература – основы этнокультуры, включая духовно-нравственные (в широком смысле, религиозные) измерения: личность и её самоопределение – национальная общность – нация (в том числе с государственностью как формой и условием жизнеобеспечения и существования) – этнокультурный ареал – русское пространство с его специфической энергетикой - Русский мiр (цивилизационная модель) и его соприкосновения, взаимодействие с другими цивилизационными моделями. Таков последовательный контекст возрастающих по значимости понятий. (Есть территории, которые исторически стали местами сретений цивилизационных мiров, которые своими «краями» накрывают их. Именно здесь происходит эффект резонанса в силу наложений. И этот эффект может обратиться как в унисон, так и в диссонанс (при самом нежелательном итоге – в конфликты). Такова, думается, парадигма прибалтийского (суб)пространства с вытекающими из этого положительными или, напротив, негативными последствиями, в основном, для проживающих здесь народов. При этом выбор этими народами модели своего существования и самосохранения также обладает определённым влиянием на характер «резонанса» от межцивилизационного соприкосновения.

Собственно этническое происхождение конкретного человека не имеет примарного значения, хотя оно и важно с точки зрения процесса самоопределения личности. Язык также вторичен, но в непременной связи со смысловой составляющей – с литературой - является важнейшим компонентом сохранения и развития культурного архетипа, поскольку зиждется на ценностях традиционного религиозного (в широком смысле этого понятия – система духовно-нравственных ценностей и идеалов) мировосприятия.

Достоинство личности непосредственно связано с чувством достоинства народа, достоинством его культуры и исторического наследия. Активная информационная среда (изложение и оценки актуальных событий, фактов) важна с точки зрения восстановления этого достоинства, на уровне персоналий и этнокультурного национального самосознания, но ещё более значима системообразующая сфера, в которой главенствующее место занимает литература, уходящая корнями в народное начало, в бытийность этнокультурного социума. Именно литература призвана наиболее органично и полноценно формулировать, артикулировать для общества насущные нравственно-экзистенциональные потребности народа и общества, потому что, по сравнению с наукой, являет собой не столько рациональное и/или интуитивное осмысление вещей и явлений, сколько духовно-мистическое сосредоточие, выражение мироощущения, связанного с системой нравственных координат, и поэтому, будучи творческим процессом, актом, обладает свойством решительного воздействия на другие виды искусства, на миропонимание и подсознание конкретного человека.

Литература жива лишь при условии сохранения народного истока. В противном случае она исчезает как живой творческий процесс, и сам язык мертвеет, в лучшем случае остаётся в памяти как система определённых символов, имеющих весьма утилитарное значение, наподобие латыни. Именно такой подход мы должны иметь в виду, когда говорим о задачах и целях программ, о перспективах сохранения и развития русского языка и литературы в мире и, конкретнее, в русском зарубежье. Процесс этот очень не простой, не линейный в своей сущности и в механизмах. Вряд ли здесь применим метод копирования, моделирования на основе механического переноса аналогий из исторического опыта (наследие) в современную ситуацию. Копирование слишком очевидно отягощено формализмом и вряд ли продуктивно. Исторический опыт (выявленные закономерности и системно осмысленный перечень примеров для подражания или отвержения) необходимо сохранять и учитывать при моделировании будущего. (Здесь не откажу себе в удовольствии привести цитату из труда выдающегося русского геополитика Николая Трубецкого «Мы и другие»: «Что же касается «православия», то под этим термином представители правительственной реакции разумели /…/ синодально-оберпрокурорское православие. Ведь «русский дух» русских реакционеров не идёт дальше фальшивого предельно-народного фразёрства, высочайше утверждённого «де-рюсс с петушками», дурного русского лубка 19-го века, из-под которого так и сквозит мундир прусского образца и плац-парадная муштровка; всё их «православие» не идёт дальше торжественного архиерейского молебна в табельный день с провозглашением многолетия высочайшим особам».** Цитата хороша тем, что, перефразируя, её вполне можно применить к тому, что сейчас зачастую предлагается делать в рамках программ поддержки русского языка, литературы и культуры. Заметим, предлагается отнюдь не только ретроградами и формалистами, но также, вполне осознанно, теми, кто хотел бы выхолостить стратегический смысл этих программ).

Критерием же при выборе и использовании моделей, механизмов, ресурсов (реализация программ, в том числе проектов по поддержке и развитию русского языка и литературы) может служить характеристика их свойств, которые должны в наибольшей степени соответствовать достижению целей по обеспечению жизнеспособности народа, а также перспективам выживаемости этнокультурного социума. Инструментарий по своим свойствам и характеристике должен эффективно поддерживать способность этнокультурной общности к адаптации в условиях современности с её противоречивыми и порой противодействующими процессами и явлениями, которые сопутствуют, в основном, глобализации.

* СЕМИОТИКА, наука о знаках, появилась в начале 20 в. Несмотря на формальную институционализацию семиотики (существуют семиотическая ассоциация, журналы, регулярно проводятся конференции и т.д.), статус ее как единой науки до сих пор остается дискуссионным. Так, интересы семиотики распространяются на человеческую коммуникацию (в том числе при помощи естественного языка), общение животных, информационные и социальные процессы, функционирование и развитие культуры, все виды искусства (включая художественную литературу), метаболизм и многое другое.

Идея создания науки о знаках возникла почти одновременно и независимо у нескольких ученых. Основателем семиотики считается американский логик, философ и естествоиспытатель Ч.Пирс (1839–1914), который и предложил ее название. Пирс дал определение знака, первоначальную классификацию знаков (индексы, иконы, символы), установил задачи и рамки новой науки. Семиотические идеи Пирса, изложенные в очень нетрадиционной и тяжелой для восприятия форме, да к тому же в далеких от круга чтения ученых-гуманитариев изданиях, получили известность лишь в 1930-х годах, когда их развил в своем фундаментальном труде другой американский философ – Ч.Моррис, который, кроме всего прочего, определил и структуру самой семиотики. Дальнейшее развитие подход Пирса получил в работах таких логиков и философов как Р.Карнап, А.Тарский и др.

Несколько позднее Ч.Пирса швейцарский лингвист Ф. де Соссюр (1857–1913) сформулировал основы семиологии, или науки о знаках. «Курс общей лингвистики» (курс лекций) был издан его учениками уже после смерти ученого в 1916-м. Термин «семиология» и сейчас используется в некоторых традициях (прежде всего французской) как синоним семиотики. В 1923-м немецкий философ Э.Кассирер опубликовал трехтомный труд, посвященный философии символических форм.

Несмотря на общую идею необходимости создания науки о знаках представления о её сущности (в частности у Пирса и Соссюра) значительно различались. Пирс представлял ее как «универсальную алгебру отношений», т.е. скорее как раздел математики. Соссюр же говорил о семиологии как науке психологической, некоторой надстройке прежде всего над гуманитарными науками.

В основе семиотики лежит понятие знака, трактуемого по-разному в различных традициях. В логико-философской традиции, восходящей к Ч.Моррису и Р.Карнапу, знак понимается как некий материальный носитель, представляющий другую сущность (в частном, но наиболее важном случае – информацию). В лингвистической традиции, восходящей к Ф. де Соссюру и позднейшим работам Луи Ельмслева, знаком называется двусторонняя сущность. В этом случае вслед за Соссюром материальный носитель называется означающим, а то, что он представляет, – означаемым знака. Синонимами «означающего» являются термины «форма» и «план выражения», а в качестве синонимов «означаемого» используются также термины «содержание», «план содержания», «значение» и иногда «смысл».

Другое ключевое понятие семиотики – знаковый процесс, или семиозис. Семиозис определяется как некая ситуация, включающая определенный набор компонентов. В основе семиозиса лежит намерение лица А передать лицу Б сообщение В. Лицо А называется отправителем сообщения, лицо Б – его получателем, или адресатом. Отправитель выбирает среду Г (или канал связи), по которой будет передаваться сообщение, и код Д. Код Д, в частности, задает соответствие означаемых и означающих, т.е. задает набор знаков. Код должен быть выбран таким образом, чтобы с помощью соответствующих означающих можно было составить требуемое сообщение. Должны также подходить друг к другу среда и означающие кода. Код должен быть известен получателю, а среда и означающие должны быть доступны его восприятию. Таким образом, воспринимая означающие, посланные отправителем, получатель с помощью кода переводит их в означаемые и тем самым принимает сообщение.

Частным случаем семиозиса является речевое общение (или речевой акт), а частным случаем кода – естественный язык. Тогда отправитель называется говорящим, получатель – слушающим, или также адресатом, а знаки – языковыми знаками. Код (и язык в том числе) представляет собой систему, которая включает структуру знаков и правила ее функционирования. Структура в свою очередь состоит из самих знаков и отношений между ними (иногда говорят также о правилах комбинирования).

В 20 в. семиотика развивалась в очень разных направлениях. В американской семиотике объектом изучения стали различные невербальные символьные системы, например, жесты или языки животных. В Европе, напротив, первоначально главенствовала традиция, восходящая к Соссюру.

В СССР взаимодействовали два основных семиотических центра: в Москве (Вяч.Вс.Иванов, В.Н.Топоров, В.А.Успенский и др.) и Тарту (Ю.М.Лотман, Б.М.Гаспаров и др.). В то же время с большим основанием говорят о единой московско-тартуской (или тартуско-московской) школе семиотики, объединившей исследователей на основе как содержательных, так и организационных принципов.

В Тарту центром семиотики стала кафедра русской литературы, на которой работали М.Ю.Лотман, З.Г.Минц, И.А.Чернов и др. В 1964 здесь вышел первый сборник «Трудов по знаковым системам». В рамках московско-тартуской школы семиотики объединились две традиции: московская лингвистическая и ленинградская литературоведческая, поскольку именно к последней принадлежали супруги Ю.М.Лотман и З.Г.Минц.

В основе московской лингвистической традиции лежали методы структурной лингвистики, кибернетики и информатики (в частности, поэтому одним из основных стало понятие вторичной моделирующей системы). Для Ю.М.Лотмана ключевым стало понятие текста (прежде всего художественного), которое он распространил на описание культуры в целом.

Для начального этапа работы московско-тартуской школы было характерно чрезвычайное разнообразие охватываемой тематики, при этом было широко представлено исследование «простых» систем: дорожных знаков, карточных игр, гаданий и т.д. Постепенно, однако, интересы членов школы сместились к «сложным» знаковым системам: мифологии, фольклору, литературе и искусству. Основной понятийной категорией, используемой в этих исследованиях, был текст. К семиотическому анализу текстов в самом широком смысле слова относятся, например, исследования основного мифа (Вяч.Вс.Иванов, В.Н.Топоров), фольклорных и авторских текстов (М.И.Лекомцева, Т.М.Николаева, Т.В.Цивьян и др.). Другое направление, связанное с этим понятием, представлено в работах М.Ю.Лотмана. В этом случае речь идет о тексте культуры, а само понятие культуры становится центральным, фактически вытесняя понятие языка. Культура понимается как знаковая система, по существу являющаяся посредником между человеком и окружающим миром. Она выполняет функцию отбора и структурирования информации о внешнем мире. Соответственно, различные культуры могут по-разному производить такой отбор и структурирование.

В современной российской семиотике преобладает именно эта традиция, однако с активным использованием лингвистических методов. Так, можно говорить о семиотике истории и культуры, основанной на лингвистических принципах (Т.М.Николаева, Ю.С.Степанов, Н.И.Толстой, В.Н.Топоров, Б.А.Успенский и др.).

Особый интерес представляет рефлексия по поводу московско-тартуской семиотической школы и осмысление её как особого культурного и даже семиотического феномена. Основная масса публикаций (в том числе чисто мемуарного характера) приходится на конец 1980-х и 1990-е годы. Среди различных описаний и интерпретаций московско-тартуской школы можно выделить статью Б.А.Успенского «К проблеме генезиса тартуско-московской семиотической школы» (впервые опубликована в Трудах по знаковым системам в 1987), основные положения которой, по-видимому, общепризнаны. Наиболее же дискуссионной оказалась статья Б.М.Гаспарова «Тартуская школа 1960-х годов как семиотический феномен». Она была впервые опубликована в Wiener Slawistischer Almanach в 1989-м и вызвала целый ряд откликов. Гаспаров рассматривает школу как целостное явление, для которого характерны западническая ориентация, герметизм, эзотеризм и подчеркнутая усложненность языка, утопизм, своего рода внутренняя культурная эмиграция из советского идеологического пространства.

О манипуляциях эпитетами

Впрочем, семиотика в отечественной русской филологической науке, можно сказать, вряд ли прижилась. Да и в западной филологии она не обрела фундаментального характера, чтобы причислять её к числу ведущих школ. В научном плане семиотика вторична. В Эстонии, благодаря некоторым семиотикам Тартуского университета, к сожалению, получили распространение некие наукообразные, туманные словеса в политических целях, которые можно было бы назвать условно «аргументами от семиотики». В этом смысле «те, кому надо», прибегали к услугам тартуских семиотиков в частности, университетского профессора Пеэтера Торопа, который своими «глубокомысленными семиотическими» инвективами успокаивал общественность, когда она возмущалась публичными оскорблениями. Примерно в то же время семиотик из Тарту написал в одной из эстонских газет рецензию на мою книгу «Ревель и Достоевский» (прообраз Великого инквизитора и другие), изданную на русском, а также на эстонском языке, в которой он «узрел» неведомые «политические» смыслы, хотя мне как автору даже в голову не приходило политически «осовременить» связи великого русского писателя с родным мне Таллином. Цель публикации ясна – П.Тороп стремился представить книгу как «тенденциозную» в глазах эстонского (!) читателя, чтобы тот не вздумал её читать на родном языке. Конечно, Достоевский тут ни при чём. Скорее, дело в моей личности, которая кое-кого не устраивает. В оправдание тартуского профессора можно сказать, что он, кажется, пришёл достаточно быстро к выводу о том, что деятельность на подобном поприще в лучшем случае вызывает у серьёзных людей иронию и в худшем - весьма нелицеприятно отражается на научной репутации. Возможно, поэтому использование семиотиков в политических буднях Эстонии пошло на убыль. Я же не откажу себе в удовольствии провести небольшой «семиотический» эксперимент, предложив имя Пеэтер переиначить на ныне широко используемое имя «Калью», согласно историческому опыту Эстонии 1930-х годов, когда была проведена почти поголовная эстонификация имён и фамилий. Дело в том, что Пеэтер происходит от немецкого Петер или русского Пётр. Имя это – крестильное, пришло в обиход от имени апостола Петра (греческое слово «петра» обозначает каменную глыбу, утёс, скалу). Поясним, что апостол, называвшийся прежде Симоном, был братом апостола Андрея Первозванного, который и привел его ко Христу. Сильный и пламенный духом, он, естественно, занял влиятельное место в лике Христовых апостолов. Он первый решительно исповедал Господа Иисуса Христа Мессией, за что и удостоился наименования Камень (Пётр). На этом камне Петровой веры Господь обещал создать Церковь Свою, которую врата адовы не одолеют. Эстонское слово «калью», ставшее именем, тоже обозначает скалу. Таково происхождение антропонимов Пётр и его эстонофицированного варианта – Калью. Не знаю, понравится ли лично Пеэтеру Торопу подобное переименование, но ведь против родной ему семиотики не попрёшь, ибо она позволяет толковать антропонимы и абстрагироваться от семантики. В отличие от «обнаружения» Торопом «политики» в литературоведческой книге о Достоевском, где её нет, вышеприведённое может служить твёрдокаменным, если не железобетонным обоснованием и яркой иллюстрацией, как в первой половине 20 века в Эстонии мыслили всё, даже личные имена, утвердить в исключительно национальном звучании.

Есть эстонское словечко, заимствованное из этакого эстонского волапюка 1930-х годов – «тибла», якобы возвращённое, по некоторым свидетельствам, молодым эстонским писателем Андрусом Кивиряхком. Применяется оно к русским или русскоговорящим и производно, в понимании большинства эстоноземельцев, от матерного ругательства «ты – б…». Полагаю, что литератор А.Кивиряхк не относит эпитет «тибла» к собственной русскоговорящей супруге, но воинствующие русофобы пользуются им весьма часто, когда пытаются оскорбить русских. Большинство русских на «тиблу» никак не реагируют, следуя правилу: «мужик так бранился, так ругался, а барин и не знал». Тем не менее, когда в очередной раз русские были публично поименованы оным словечком, тогдашние русскоговорящие депутаты парламента не нашли ничего лучшего, как обратиться к государственному мужу Эстонии – к канцлеру права за объяснениями, мол …являет ли собой «тибла» оскорбление (?!). И это вместо того чтобы просто подать в суд на оскорбителя за разжигание национальной неприязни. Ну, хотя бы для порядку. Высокая юридическая инстанция, как и следовало ожидать, опираясь на «семиотические изыскания и анализ», оскорбления не усмотрела, и из депутатского демарша вышел банальный пшик. Сложная наука, видать, эта семиотика…

Русские к попыткам оскорбить относятся весьма добродушно, в общем-то не чувствуя, что тот же эпитет «тибла» имеет к ним непосредственное отношение, и куда великодушнее относятся к эстонцам. Мелкая месть не в русском характере. Иные, в порыве «лоялистской» комплиментарности или просто по незнанию, даже именуют предков эстонцев «древними эстами», хотя между ними нет никакой связи, кроме звукового подобия. Ведь древнеримский историк Корнелий Тацит под эстами («эстии») имел в виду восточноевропейский народ не финно-угорского, а балтийского происхождения, как и исчезнувших пруссов, наименование которых позднее приняли немцы южной Прибалтики (Пруссия). Эсты жили на реке Гутал (ныне – Неман), севернее венетов (вентов, сравн. эстонское название русского – «венелане»). Этнос, населявший нынешнюю Эстонию, Тацит именует «феннами» (финнами) и рисует очень неприглядную картину их жизни и уклада («поразительная дикость, жалкое убожество» и т.д.). Нет у русских, в силу природной деликатности и национальной терпимости, привычки пользоваться вполне достоверным историческим фактом и напоминать эстонцам и прочим родственным им финно-прибалтийским народностям их прежнее наименование у славян (отнюдь не обидное прозвище, а просто термин констатации) – «чухонец» или, в пренебрежительном тоне, «чухна». От некоторых друзей-эстонцев приходилось слышать слабое возражение, что Пушкин в известном своём стихотворении с «избой убогого чухонца» имел в виду вовсе не тогдашних предков эстонцев, а ингерманландцев, водь, вепсов и прочих. Так ведь Н.М.Карамзин, старший современник Пушкина, в своих «Письмах русского путешественника» описывает часть пути от Нарвы до Риги (запись от 31 мая 1789 года) и пользуется термином «чухонец», а в целом всё население, вместе с немецкими господами и пасторами, называет «эстляндцами и лифляндцами». Впрочем, время берёт своё, смешение наций тоже. Изрядная примесь немецкой и русской крови изменила фенотип эстонца до полных индоевропейских стандартов. Поэтому называть современных эстонцев «чухонцами» представляется, с точки зрения сугубо этнических характеристик, не вполне оправданным.

** ТРУБЕЦКОЙ, НИКОЛАЙ СЕРГЕЕВИЧ (Москва, 4/16.04.1890 – 25.07.1938, Вена) - языковед, философ, публицист. Писал на русском, немецком, французском языках. В 1913 году окончил Московский университет, затем преподавал там до 1916 года, принадлежал к школе Ф.Ф.Фортунатова. В годы гражданской войны недолго был профессором Ростовского университета, затем эмигрировал. В 1920–1922 годах жил в Болгарии, с 1922 года до конца жизни – профессор Венского университета, с 1930 года – член Венской академии наук.


> В начало страницы <