"БАЛТИКА"

МЕЖДУНАРОДНЫЙ
ЖУРНАЛ РУССКИХ
ЛИТЕРАТОРОВ

№9 (2/2007)

ПРОЗА

 

САЙТ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ В ПРИБАЛТИКЕ
Союз писателей России – Эстонское отделение
Объединение русских литераторов Эстонии
Международная литературная премия им. Ф.М. Достоевского
Премия имени Игоря Северянина
Русская община Эстонии
СОВЕРШЕННО НЕСЕКРЕТНО
На главную страницу


SpyLOG

Леонид Беликов

ПОСЛЕДНИЕ

Последние лучи уходящего на покой солнца пробежались по вершинам окружающих Могочу сопок и скрылись. Как-то сразу на город и тайгу навалился плотный ночной сумрак. Где-то там, в глубине Вселенной, вспыхнули яркие, сочные звёзды. Но их сказочный блеск никак не отразился на земной тьме.

На улицах ни души. Тявкнула собака, но, испугавшись тишины, смолкла.

Татьяна Косых, миловидная и по-сибирски крепкая брюнетка, возилась возле печки. Закончив уборку, она открыла печную заслонку и ухватом ловко вынула из печи чугун с борщом и поставила его на загнетку. Собралась было разбудить мать и сына, которые спали на печи, на ужин, как вдруг услышала за окном хруст и шорох. Она замерла, прислушиваясь. Раздался осторожный стук в дверь.

- Кого Бог принёс? - спросила Татьяна. Приглушённый голос из-за двери ответил:
- Свои. От Митьки Чёрного я. Открой.

Татьяна осторожно откинула щеколду и распахнула дверь. В сени ввалился здоровенный мужик. Это был Тимофей, расторопный, умный и хитрый помощник Митьки. Плотно прикрыв дверь, Таня провела гостя в комнату, задёрнула шторки на окне, указала гостю на стул: «Садись и расскажи, мил человек, до каких пор шариться по тайге будете? Али не надоело по медвежьим берлогам прятаться? Заросли, залахмателись, одичали, ну чисто лешие. За кордон надо подаваться. Давно Митьке об том твержу, да куда там, всё на своём норовит поставить».

Тимофей снял шапку, положил на колено, провёл рукой по бороде и, расчесав пятернёй спутанные кудрявые волосы, буркнул:

- Потерпи. Всему своё время.

Расстегнув на груди потрёпанный френч, вынул тяжёлый свёрток и протянул Татьяне.

- От Митьки тебе подарок, золотишко, чтоб не голодали. Любит тебя атаман, однако.
- Ещё б не любить! Таких, как я, в округе на тыщщу верст не сыщешь, - сказала Татьяна, доставая с полки хлеб, ложки, соль, кусок сала, лук и ставя всё это на стол. Налила в деревянную миску горячего жирного борща, пододвинула к Тимофею:

- Ешь, дружок, небось голоден. Опосля поговорим, времечко у нас есть.

Тимофей ел степенно, поглядывая на Татьяну из-под густых чёрных бровей.

Татьяне Тимофей нравился. Рослый, сильный, с пронзительными цыганскими глазами и мужицкой уверенностью, он выделялся среди всех мужчин, что были в банде Митьки. Давно она его заприметила. Однажды, играючи, он подлез под брюхо коня и поднял его на своих плечах. Вот и сейчас было заметно, как под курткой «играют» его мышцы, бурлит силушка.

С Митькой виделась редко, а её молодое сильное тело требовало ласки. Она млела при воспоминании о проведённых с ним ночах. А сейчас перед ней сидел за столом мужчина, о котором она давно мечтала. Он хлебал борщ, с хрустом смачно откусывал от луковицы, отправляя шматки сала в рот.

Тимофей приходил к ней часто, но в избе не засиживался, а наскоро перекусив и получив от неё необходимые сведения, быстро скрывался в ночи, как будто убегая от Татьяны. Но сегодня она почувствовала, что Тимофей так просто от неё не уйдёт. Она жадно ловила его жгучий призывный взгляд, тот взгляд, который говорит женщине больше, чем слова. Щёки её пылали, по телу разливалась истома, кровь горячими волнами билась в висках, туманя сознание.

- А пусть пропадает всё пропадом… Хоть полночи да мои будут… - шептала Татьяна. Тимофей, вытирая рот полотенцем, стремительно встал из-за стола. Его взгляд манил, дразнил, покорял. Татьяна метнулась к нему, впилась горячими губами в его рот. Он подхватил её на руки - такую желанную, любую, невесомую. В это время на печи, где спали её мать и пятилетний сынишка Пашка, послышались сонное бормотание и возня.
- Проснулись мои, - шепнула Татьяна. Тимофей опустил ее на пол, досадливо крякнул, покрутив головой: «Не повезло». Татьяна остановилась посреди хаты, провела тыльной стороной ладони по лбу, как бы прогоняя наваждение. Тимофей уже сидел возле стола и хриплым голосом спросил:
- Пополнение к коммунякам подошло? Не слыхала от людей, чё собираются делать чоновцы? А деповцев всех вооружили? Ну, голытьба верх взяла.

Татьяна скользнула взглядом на печку, где спала мать, и быстро стала рассказывать здешние новости: что народу надоели Митькины набеги на город и люди требуют от властей, чтобы те быстрее покончили с бандитами; что рабочих депо вооружили и те собираются вместе с чоновцами идти в тайгу на их поимку; что собрались бывалые охотники, знающие тайгу, и идут проводниками чоновского отряда, а от них схорониться будет ох как трудно, почти невозможно. Поэтому необходимо уходить за кордон, пока есть время, и хоть на неделю опередить преследователей.

- Уходить надо. Мне тоже тут не житье. Бабы в городе на меня волчицами глядят, за своих мужиков боятся. А те на меня зенки свои пялят, аж слюнями исходят, черти постылые. Глаза б мои не глядели на эту вшивоту голодраную.

Она вышла в сени. Вернулась, неся в руках большой кусок сала и бутыль самогона. Плеснула в стакан себе и налила целую кружку Тимофею. Молча выпили.

- Ну, соколик мой, прощай. Даст Бог - свидимся. А теперь иди, а то ненароком кто из соседей увидит - не жить мне тогда. Здесь суды скорые.

Тимофей поправил под курткой обрез, встал, пристально посмотрел на Татьяну, хотел что-то сказать, но махнул рукой. Татьяна открыла дверь в сени, постояла, прислушиваясь, приоткрыла дверь на улицу, высунулась, озираясь по сторонам. Никого. Махнула рукой Тимофею: выходи. Он протиснулся в полуоткрытую дверь, скользнул спиной по стене и растворился в ночной темноте.

Наведя на столе порядок, Татьяна села и задумалась. Больше трёх лет она жила в этой забайкальской «дыре» Могоче, куда привез её Митька после разгрома армии Колчака. К такой жизни, как сейчас, она до сих пор не могла привыкнуть. Отец её в Чите держал большой ресторан. Татьяну учили петь и играть на пианино… Ох, где же вы, мои денёчки, все потеряно в одночасье. Она сидела за столом, подперев голову руками, и горько плакала.

2

Банда Митьки Чёрного расположилась в Горелой пади. Место было удобное и довольно близкое к Могоче и Ксеньевской, по забайкальским меркам, а посёлок Ключевский - поди совсем рядом. Заброшенная давным-давно золотоискателями штольня, окружённая плотным кольцом лиственниц и густым кедровым стлаником, надёжно скрывала их от чужого глаза. Да и кто сунется сейчас в эти места? Не то время. И мужики, и бабы знали, что будет с теми, кто попадётся на глаза бандитам в тайге. Худая слава ходила о Митьке. Сын местного перекупщика пушнины и золота, богатейшего человека в Забайкалье, он люто ненавидел советскую власть, которая лишила его богатства.

В карательном отряде Колчака Митька отличался особой жестокостью. Даже видавшие виды сослуживцы поражались его садистским наклонностям и боялись с ним связываться. После разгрома Колчака бродил с бандами по Сибири, а затем вернулся в родные края, привёз в Могочу Татьяну с сыном, набрал банду таких же «осколков прежней жизни», как он сам, отъявленных головорезов и стал террорезировать всю округу: грабили приисковые конторы и золотоискателей, убивали активистов, коммунистов и комсомольцев. Банде сопутствовала удача.

Последнее дело по захвату обоза с золотом в посёлке Ксеньевской сорвалось. Не продумал что-то атаман, людей потерял много, а золота не добыл. Задумал взять его теперь в Могоче, куда старатели своё золото свезли для отправки в Читу. А тут как раз часть отряда обороны выехала в Ксеньевскую для расследования нападения бандитов. Удача сама шла в руки.

Ночь выдалась морозная, тёмная. Тревожно светили яркие звёзды. Высокие лиственницы стояли не шелохнувшись. Городок, окутанный тишиной, мирно спал.

Мимо домов, в направлении железнодорожной станции, как тени, бесшумно проскальзывали люди, растворяясь в тени домов и деревьев. Вдруг ночную тишину разорвали выстрелы, взрывы гранат, частая дробь пулемета. Банда пыталась пробиться к складу, где хранилось золото, но местная самооборона встретила прицельным огнём. Из депо на помощь отряду спешили рабочие, окружая банду.

- Ждали, сволочи! - прохрипел Митька, обращаясь к Тимофею, - тикать надо, покуда целы. Ты беги за Татьяной, уходим, жизни нам тута больше не дадут. Мальца оставь с бабкой, с собой не бери, не убережём.

Тимофей метнулся за дом и растворился в ночи.

Татьяна уже ждала его, тепло одетая, в крепких удобных сапогах, с узлом в руках. Она решительно встала, прижала к себе ревущего Пашка, поцеловала его заплаканное лицо, подтолкнула к матери со словами: «Береги его, Богом тебя прошу», - вышла вслед за Тимофеем из хаты.

3

От погони уходили быстро. Жизнь в тайге научила их многому: как скрываться, заметать следы, находить нужное направление, много часов обходиться без отдыха и еды. Митька знал, что отряд чоновцев отстал от них почти на полдня хода. И ещё будет отставать, так как в отряде много людей, мало знакомых с тайгой, быстро идти не смогут. Он рассчитывал на это, пытаясь уйти от преследователей как можно дальше. Ехали шагом, ведя за собой вьючных лошадей. В тайге намётом не пойдёшь и галопом не поскачешь. Тут смотри, как бы лошади о камни ноги не переломали. Конечно, с лошадьми морока, их поить-кормить надо. Но пока они нужны, особенно Митьке: сумки с золотом тяжелы, их на спине не унесёшь, да и Татьяне удобнее ехать, нежели ноги бить о камни.

- Не боись, Танюха, - улыбался Митька. - Китай близко, солнце низко, вечер настанет - отдыхать заставит. Поедим, на небо поглядим, хлопцев в разведку отправим, сторожить нас заставим, - и засмеялся собственному каламбуру.

Всё так и было, как говорил Митька. Вечером остановились в распадке за скалами. Костров не разводили. Наскоро поели, расседлали коней. Митька велел Тимофею принести кожаные кошели с золотом и поставить с ним рядом. Народец в банде ушлый, того и смотри, как бы какой чалдон не «приделал ноги» золотишку. Потом в тайге ищи-свищи его. А так спокойнее, когда всё под рукой: и золото, и Татьяна, и верный обрез с наганом в придачу.

- Жаль, - сокрушался Митька, - что золото не отбили в Могоче.
- Куда тебе ещё? - удивилась Татьяна. - У тебя и так его много. Это хотя бы уберечь. Не осилишь сам донести до Китая, надорвёшься.
- Золота много не бывает, голуба моя. Это не самогон, от него не тошнит, - хохотнул Митька. - А насчёт «донести», так вот Тимоха-лохмач рядом, допрёт. Мы с тобой, Танюха, в Шанхае ресторан свой откроем. Ты там петь будешь, а Тимоху вышибалой поставим. Не жисть будет, а разлюли-малина. Я малый фартовый, везучий. За всё это лихое время даже ранен ни разу не был. Митька замолчал, резко повернув голову в сторону.

Хлопнув Тимофея по спине, поднялся, как-то по-кошачьи весь подобрался, прислушиваясь. Рука скользнула к кобуре. Послышались приглушённые голоса. Это вернулись те, кого Митька посылал в разведку.

Сведения были неутешительные. Погоня была ближе, чем казалось Митьке, их почти нагоняли. Вокруг Митьки собралась вся банда. Решили: дать отдых коням часа два, а потом двигаться дальше. Шли медленно, ведя коней на поводу, чтобы не оступились и не поломали ноги. Рассвет застал их на вершине сопки, густо заросшей сосняком. Митька в бинокль осматривал тайгу, стараясь увидать реку Шилку, за которой начиналась уже китайская территория. Позади себя, вдалеке, он увидел дымок от костра, который синими струйками поднимался в небо.

Такими темпами от них нам не оторваться, - думал Митька, глядя на струйки дыма. - Вольготно себя чувствуют, сволочи. А вот мы вас этой ночью «пощиплем». На то мы и «лесные духи», чтобы вам спокойно не жилось.

Весь день шли молча. Кони стали спотыкаться, люди падали, вставали, матерясь, и шли дальше. Эта дорога всё дальше уводила их от родного дома, от детей, матерей, любимых, от того места, где они родились и жили счастливо до того дня, когда мир рухнул, раскололся надвое: на белое и красное, на своих и чужих, на боль и ненависть. Миллионы людей сейчас шли, брели, бежали по подобным дорогам, уходя от безумия, от безнаказанности, от жестокости и беззакония. Одна мысль, один вопрос бился в мозгу у каждого из этих людей: «Кто это сделал? За что?» Если бы все эти обездоленные люди сейчас, в эту минуту, в эту секунду крикнули все вместе: «За что?», наверное, от этой боли затряслась бы и разверзлась земля.

Но пока не разверзлась земля, люди шли вперед, уходя от погони, не имея ни малейшего представления, что их ожидает впереди. После полудня Митька собрал свой отряд и объявил, что он намерен ночью с десятью своими ребятами напасть на чоновцев, чтобы отбить тем охоту гоняться за ними. Он говорил так убедительно, обрисовал детально, как все будет проходить, что все заразились этой идеей. Они верили своему атаману и, как утопающие, хватались за эту соломинку, пытаясь спастись.

Митька был уверен, что преследователи не станут выставлять усиленную охрану, а двух-трёх часовых они «снимут» без шума.

Ночью он с десятью своими людьми подползал к тому месту, где расположился отряд чоновцев. До бивака оставалось метров сто, как залаяла собака. Из-за валунов, деревьев, кустов полыхнули выстрелы. Видимо, их ждали. Били прицельно, окружая, не давая возможности ускользнуть, затеряться в ночи. Стреляли впереди, сзади, с боков. Митька змеёй скользнул за дерево, потом за валуи, вжался всем телом в ямку под корягой и затих. Он слышал, как отстреливались его ребята, как стихали выстрелы, слышал, как перекликаются чоновцы. Одна мысль билась в его голове:

- Какая сука нас предала? Кто? Узнаю - с живого шкуру спущу!

Тихо, осторожно, метр за метром он отползал дальше и дальше от места кровавой расправы, которую учинили чоновцы над его ребятами. В лагерь он вернулся перед рассветом. Бледный, грязный, в разорванной одежде, он метался среди своих людей, потрясая пистолетом у каждого под носом, и охрипшим, сорванным от крика голосом шипел:

- Кто? Кто предал нас? Ты? А может, ты? - хватал он за грудки то одного, то другого остававшегося в лагере бандита. Он был страшен в эту минуту. Люди шарахались от него. Татьяна опустилась на камень и застыла. Таким страшным Митьку она не видела. Митька крутанулся на каблучках, вскинул руку с пистолетом и стал стрелять в ночь, в тайгу, рыча, как зверь. Патроны кончились. Митька рухнул, как подкошенный, на землю.

Утром не нашли лошадей. Видимо, кто-то увёл их или просто отпустил на волю. Митька терял власть над своими людьми. Людей вместе удерживало лишь то, что вокруг была тайга, а в тайге один вряд ли выживешь. Разделили между собой поклажу и пошли. С сопки на сопку, по распадкам. Обходя болота и буреломы, медленно брели уставшие люди к китайской границе.

Но, как говорит пословица: «Пришла беда - открывай ворота», так случилось и на этот раз. Спрыгивая с камня, Татьяна вывихнула лодыжку. Боль была нестерпимой, и она закричала. Мужчины остановились, сгрудились вокруг неё, не зная, что делать. Кто-то знающий опустился перед ней на колени, взял её ногу, сильно дернул и вставил сустав на место. Боль сразу ушла, но порванные связки посинели и опухли. Идти дальше сама она не могла.

- Нести её надо, - распорядился Митька. - Щас носилки соорудим.

Бандиты молчали, уставившись в землю. Один из них сказал:

- Твоя баба, ты и неси.
- Атаман, мы тебя уважаем, но не донесём мы её. Догонят нас скоро чоновцы и всех перестреляют. Давай поделим золото да и пойдём каждый своей дорогой, - добавил другой.
- Ах, золота ему захотелось! Ну так получи его! И, не вынимая руки из кармана, через полу пиджака он выстрелил в лицо говорившего. - Кому ещё надо золота? - спросил он, оглядывая понуро стоящих людей. - Никому? Тогда быстро делать носилки!
- Оставь их, атаман, я её понесу, - тронул за рукав Митьку Тимофей. - А ты за ними приглядывай. Неровен час, ещё и её заодно с тобой порешат, ты же знаешь этих чалдонов. Вы идите, я вас догоню, только её на спину пристрою.

От банды осталось всего семь человек да Татьяна восьмая. Тимофей смотрел, как этот маленький отряд ходким шагом углубляется в заросли жимолости. Митька пару раз оглянулся, а потом пошёл, сгибаясь под тяжестью золота и оружия. Тимофей стоял и смотрел им вслед, пока они не скрылись в кустах. Он перекинул на грудь кошель с золотом, повесил на шею обрез, посадил на спину Татьяну и медленно пошёл за ними. Как долго нёс её Тимофей, Татьяна не знала. Она задремала у него на спине и потеряла счёт времени. Тимофей остановился, огляделся вокруг, довольно крякнул и резко свернул в сторону прямо в густой, казалось, непролазный кедровый стланик. Идти было необыкновенно трудно. Упругие ветки кедрача били по груди, лицу, рвали одежду. Татьяна встрепенулась:

- Куда тебя несёт? Тут нам не пройти, и мы своих потеряем, не догоним. Как же мы одни-то в тайге?
- Глупая ты, да разве тебя оставят в живых эти головорезы?! Митьку нынче кокнут, как пить дать, а над тобой поглумятся, прежде чем прикончить. Митька совсем озверел, себя не помнит. Ежели ты не сможешь сама идти, он и тебя убьёт, чтоб другим не досталась. Так что сиди тихо.

Кедрач подступал к самой скале. Тимофей немного потоптался, раздвинул ветки и нырнул в пещеру, которая вывела их с другой стороны скалы. Тимофей посадил Татьяну на валежину, снял сумку с золотом, бросил на колени сухарь, поставил обрез рядом с ней.

- Ты посиди тут чуток. Я вернусь скоро. Никуда с этого места не трогайся. Здесь тебя никто не найдёт, акромя меня.

Он ушёл. Татьяна сидела долго. В голове проносились вихрем мысли: что с ней будет, если Тимофея убьют, или он не найдёт её в этом безбрежном лесу, где каждая сопка так похожа на другую, что будет с Пашкой и матерью без неё и увидятся ли они когда-нибудь. Вечерело. Тени от деревьев сгущались. Ей стало не по себе. Она подняла с земли палку, опираясь на неё встала и поковыляла к ручью, что журчал невдалеке. Напилась. Вернулась на место, пристроилась у скалы, упираясь спиной в каменную стену. Взяла обрез в руки. Стрелять она умела.

Ночь, казалось, длилась бесконечно. Она то впадала в забытье, то просыпалась от страха, сознавая, что сама из этого бесконечного леса она никогда не выйдет. Она вспомнила всю свою жизнь, радостное детство и юность, богатство, в котором она жила, и бедность, в которой очутилась по воле ненавистного злого рока. Наступал рассвет, а с ним возвращались надежды. Солнце осветило вершины сопок, где-то чирикнула пичужка. Зашуршали камни под чьими-то шагами, хрустнула ветка. Татьяна крепко сжала обрез. Тут из-за скалы появился живой и невредимый Тимофей. Татьяна рухнула на землю и зарыдала. Она плакала долго и с каждым судорожным вздохом уходили её боль и печали.

Она успокоилась, концом шали вытерла глаза и спросила:

- Где Митька и остальные? Ты их видел?
- Видел, - сказал Тимофей, - лучше бы мне этого не видеть. Я вечером подкрался к ним близко, слыхал все, о чем они говорили. Митька хотел их повернуть и идти нас искать. Те будто согласились, а потом набросились скопом на него, смотреть страшно было. С Митькой покончили, начали золото делить. Доделили до того, что друг в друга из обрезов палить начали. Двоим только и удалось скрыться.
- А как же мы теперь? Неужели в тайге пропадать?

Он посмотрел на неё, улыбнулся.

- Не печалься. Я давно в тайге заимку поставил. В таком месте, где нас и тышшу лет не сыщут. Всё там есть: и еда, и вода, и постеля мягкая, и наряды тебе. Бог даст - и Пашку с мамкой твоей до зимы приведу. Заживём.

…Через год в Харбине на одной из главных улиц открылся ресторан «У Татьяны». Каждый вечер там собирались русские эмигранты, чтобы послушать русские народные песни и романсы в исполнении красивой певицы. Голос её завораживал, захватывал, переливался магическими волнами, уводя слушателей далеко-далеко, к самому священному Байкалу. Многие посетители, сидя за столиками, плакали, не скрывая от посторонних своих слёз. Каждый раз на таком концерте в углу зала, за отдельным столиком, сидел хозяин этого ресторана - крупный красивый мужчина, высокий, статный, сильный, с тщательно уложенными чёрными кудрявыми волосами, чёрными жгучими глазами. Иногда ресторан посещала пожилая, хорошо одетая женщина. Она приводила с собой красивого мальчика лет шести-семи. Они садились за стол хозяина ресторана и слушали, тихо переговариваясь. Поговаривали, что хозяин, певица и дама с мальчиком - это одна семья. Но так ли это на самом деле, кто знает. Может быть, они и были те, последние, которые сумели пробраться в Харбин за последние два года.


> В начало страницы <