"БАЛТИКА"

МЕЖДУНАРОДНЫЙ
ЖУРНАЛ РУССКИХ
ЛИТЕРАТОРОВ

№9 (2/2007)

ПРОЗА

 

САЙТ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ В ПРИБАЛТИКЕ
Союз писателей России – Эстонское отделение
Объединение русских литераторов Эстонии
Международная литературная премия им. Ф.М. Достоевского
Премия имени Игоря Северянина
Русская община Эстонии
СОВЕРШЕННО НЕСЕКРЕТНО
На главную страницу


SpyLOG

Герман Дикарёв (Таллин, Эстония)

22 июня

Сколько живу, казалось бы, все должен знать, все понимать, а на самом деле простых вещей не понимаю. А когда чего-нибудь не понимаю, то я несчастен и убит. Нет, когда мне объясняют формулу полураспада нуклеидов, то я остаюсь спокоен - сознаю, что это только для умных и яйцеголовых, к которым я себя не отношу. Но вот война… Зачем она, для чего, с какой стати? Простой вопрос, а ответа нет.

Самым знаменитым человеком всех времен и народов я считаю господина Наполеона.

Ну, потому что, оказывается, есть такой хороший коньяк, он так и называется - Наполеон; и есть пирожное «наполеон», которое мне самому доводилось не единожды вкушать. Можно ли представить большую известность и популярность, это вам не какую-то занюханную улицу назвать вашим именем. Однажды волею случая пришлось побывать в Куала-Лимпур, городишке, затерянном в пампасах Амазонки. Три дома нормальных, остальное - круглые циновки. Но в кафе… Суахили я не знаю, пришлось обходиться эсперанто (помесь морзянки и англо-саксонского наречия). Спросил кофе и «наполеон». Я думал, что они сейчас засуетятся, побегут звонить в библиотеку Конгресса Соединенных Штатов, чтобы все-таки узнать, что такое или кто такой этот Наполеон, но ничуть не бывало - не прошло и получаса, как мне принесли все требуемое. Вопреки моим опасениям кофе оказался вовсе даже ничего, я даже скажу так, что такого вкусного кофе мне еще не приходилось пивать! А я пил кофе в Таллине, Риге, Москве, Ленинграде, Минске, Варшаве, Лондоне и Париже. Оказалось, что у них там кофе свой, и у них, когда они сыплют его в машинку, рука не дрожит от экономии. Но главный секрет в технологии: они не жарят зерна кофе в печках, а сушат его на солнце, для чего расстилают его на специальных пустырях покрывалами в пять-десять сантиметров толщиной, и все эти месяцы, что он там лежит, по нему бродят местные обнаженные девушки, а к вечеру, когда становится не так жарко, они просто валяются на нем. Отсюда и необыкновенный аромат этого кофе. А пирожное «наполеон» было так себе, сразу было видно, что тамошние кондитеры не проходили стажировки в таллинском “Пярле”. Вот я и подумал, что как же должен быть заслужен человек, что уж даже в такой тьмутаракани знают это имя-прозвище.

Однажды дочь везет меня в своей роскошной машине по некоему итальянскому городку. (У нее там супермаркет.) Проехали, и она кивает назад, что вот, мол, улица имени русского композитора Римского-Корсакова. Я удивился-восхитился: надо же, какие эти итальянцы благородные и благодарные люди - целую улицу отдали русскому. А эстонцы все улицы свои переименовали. Ну, ладно, Гагарин - простой советский офицер, оккупант, но даже Гоголя не пожалели, хотя Гоголь есть самый настоящий чистый хохол, а эстонцы хохлов любят - часто ездят в Киев и учат их азам демократии. На улице Гоголя еще баня была самая респектабельная в Таллине, тогда так и говорили: “Пойду мыться на Гоголя”. Эта баня и сейчас стоит на своем месте, но я теперь в нее не хожу, потому что там теперь один только веник стоит 40 крон... Через неделю дочь опять кивает, что вот, мол, проехали. Я одобрительно помычал - я же уже все сказал. Когда и третий раз сказала, я не выдержал и говорю, что, мол, к чему мне все этого Корсакова тычешь, эко дело - вот если бы моим именем назвали. Как мы в кювете не оказались - до того она была возмущена! Хотя какие кюветы в Италии, где каждый сантиметрик ихней священной земли обмерен, обухожен и занесен в реестр. Оказалось, чтобы твоим именем назвали улицу, надо сделать что-нибудь для человечества хорошее. Ну там, написать оперу, взобраться на Джомолунгму, удовлетворить 250 женщин. И я тогда еще раз, уже более основательно подумал: что же тогда совершил для человечества благоприятного этот товарищ Наполеон, что его именем назвали не какую-то там улицу, а коньяк и пирожное. Отвечаю - ничего! Передаю по слогам: ни-че-го!!!

То есть, этот человек был все время занят, всегда при деле, спал всего два часа в сутки, может быть, это был самый деятельный человек планеты: все чего-то решал, все чего-то планировал, рассчитывал и предугадывал, но что бедное человечество получило вследствие его титанических усилий? Ничего. Вот просто так ничего, пустое место и мыльный пузырь. Вот я смотрю на карту и вижу, что итальянцы как жили до этого Наполеона на своем сапоге-полуострове, так они и сейчас благополучно живут на нем. А ведь какие корпуса двигал этот Наполеон в эту Италию, как картинно скакал на лошади и махал саблей, требуя палить из пушек и целиться точнее в этих итальяшек. И что же? Ровным счетом ничего. Результат - ноль. Если не считать, конечно, сотен тысяч загубленных молодых жизней. Ни за что ни про что. Просто так. То же самое с Испанией. Эти испанцы как жили до этого Наполеона у себя на полуострове, так они и сейчас там живут. Так зачем же тогда эти титанические усилия, размахивание саблей и составление карт?

Или вот задумал человек посетить Россию, далекую и таинственную страну. Интересно, как там и что. Хорошее дело - садись в карету и с богом. Но нет, он тащит за собой 300 тысяч (или 500? - мне что, жалко?) душ. И вот все эти триста тысяч тащатся по неустроенным дорогам России, так мало того, еще тянут за собой тогдашние неподъемные пушки, громоздкие обозы и разнузданных маркитанток - потому что все эти триста тысяч есть молодые здоровые люди, которым хоть раз в неделю да подавай женщину. А ведь они еще и есть хотят, и, хочешь-не хочешь, их надо каждый день три раза кормить. А у всех этих трёхсот тысяч отменное пищеварение, и они все хоть раз в день должны усаживаться под кусты. Представляете, что там творилось, какое там стояло французское амбре! Зато можно было не опасаться партизан. (Русские немного брезгливы.) И что же в результате всего этого? Да, пожил в Москве, посмотрел, как там и что, сжег ее дотла и поехал обратно. Во Францию вернулось из этой увеселительной поездки десять тысяч, остальные остались лежать в снегах России. Но зато теперь в каждом городишке Франции стоит памятник Наполеону, поелику он есть национальный герой Франции.

Я тут как-то ввел в непредвиденный расход в пять крон весьма почтенную женщину, так вспомню иногда - и делается неловко. Ну, в чем дело, взял да и вернул ей эти пять крон, раз неловко. Я и отдал, но все равно вспомню, как ввел, и делается неловко. А интересно, Наполеон, пребывая в ссылке на острове Святой Елены, сидя на лавочке и глядя в пустынную даль океана, - чувствовал ли он неловкость, что вот загубил несколько миллионов молодых жизней, или как? Я думаю, что человечество, если бы оно могло предвидеть будущее, должно было собрать представительство из самых почтенных людей и явиться к юному Наполеону, когда он еще только подумывал стать ли ему генералом, с нижайшей просьбой ничего не делать и ничего не предпринимать, а всю свою жизнь провести на печке, ковыряя в носу, а оно, благодарное человечество, так уж и быть, за одно только это ничегонеделание поставит все причитающиеся ему памятники. Представляете, в каком бы выигрыше было все человечество, если бы гражданин Наполеон за всю свою жизнь не ударил палец о палец!

Или вот мне теперь говорят, что все мосты в Ливане благополучно разрушены. Зачем? Для чего?.. Я этого понять не могу. Ладно бы, если бы изничтожили всех ливанцев, тогда да, тогда можно было бы и разрушить - все равно ходить некому, но все ливанцы живы и здоровы - зачем же тогда разрушать? А мосты нужны, значит придется их строить заново. А я знаю, что значит построить мост. Завезли не ту марку бетона, арматуру поставили меньшего диаметра, сварщик запил, прорабу объявили выговор… Вопреки всем этим перипетиям или благодаря им мост построили. Так зачем же его разрушать, если он все равно есть полезное благоприобретение человечества?! А не проще ли было просто расстрелять (убить) тех двоих, кто сбросил бомбу и приказал сбросить? Насколько это было бы гуманнее и добрее... Но нет, оказывается, каждый божий день на земном шарике где-то идет война. До чего, значит, глупо это человечество, если породило такое явление как война. И я все думаю, в чем же первопричина, что вот люди воюют. Сколько ни думал, ничего на ум не пришло, кроме как злоба и скука. Те же 300 тысяч, что поперлись с Наполеоном в Россию, что ими двигало, почему они не разбежались от этого полудурка? Скука. Жизнь скучна. Другого объяснения я придумать не могу. Тот же Наполеон, прикажи он этим тысячам прыгать в колодец, тут же был бы убит или просто от него бы все убежали. (Злоба в данном случае была ни при чем, поелику русские ничего плохого французам не сделали.)

Или вот немцы. 80 миллионов, живут в центре Европы, это здравомыслящий культурный народ, едят свои сосиски и пьют пиво, мы все к ним привыкли, уважаем и даже где-то любим. Вот недавно избрали канцлером бывшую комсомолку из восточного Берлина. На самом же деле это есть уникальный, изысканный, а может, где-то и надломленный народ, с которого все цивилизованное человечество не должно спускать глаз, каждодневно наблюдая его и изучая. Другого такого народа в мире больше нет. (Ну, может, еще эстонцы, но их мало и они не в счет). Значит, заводится у этих немцев сумасшедший. Эко диво, в каждой стране есть свои сумасшедшие, их держат за решеткой и кормят с ложечки, но немцы - нет, они своего сумасшедшего не стали упрятывать за решетку, они стали внимать его безумным речам и исполнять все его приказания. Все 80 миллионов. В результате они взяли в руки автоматы, сели на танки и поехали завоевывать Россию. Зачем, для чего?.. Ведь что такое воевать? Это значит каждый день испытывать различные физические неудобства: спишь не в своей постельке, удобной и привычной, а кое-где и кое-как; ешь чер-те чего, чего дадут, то и ешь. Почему же они не убили этого сумасшедшего или не разбежались от него? Нет, их молодые люди, сидя на танках, с упоением распевали задиристые, молодцеватые песни и постреливали из автоматов, а их молодые женщины с готовностью раскрывали свои объятия заслуженным отпускникам, чтобы сейчас и народить новых бравых солдатиков взамен убитых. А ведь считалось, что какой работящий, культурный и умный народ. Какие города, какие дворцы, какие сосиски, какие Гёте и Шиллер?!

Надежда Николаевна так и сказала моей бабушке, когда они стояли у ворот дома, придя с митинга, что особенно беспоиться не надо, потому что немцы очень культурный народ, они дали миру Гёте и Шиллера. Бабушка, конечно, ничего про этих Гёте и Шиллера не слыхала, но согласно покивала головой, хотя и помнила про Первую мировую, когда тоже воевали с этими немцами. (Неймётся же им! Я же говорю - уникальный народ.) Стали жить по военному времени. В коридорах ввернули синие лампочки (то не было никаких, то сразу синие); на разбитых болтающихся дверях дома повесили красочные плакаты с рисунками и стихами: “Внуки Суворова, дети Чапая...” (дальше уж не помню); во дворе вырыли щель, а на чердак велели натаскать песку - тушить зажигалки. Я таскал и тогда впервые открыл, что песок, оказывается, очень тяжелый.На все продукты и даже на керосин ввели карточки. На сахар, на мясо, на макароны. Я еще поразился: отродясь в наших магазинах не водилось ни мяса, ни макарон, а теперь, значит, будет и мясо. Спасибо войне. Надо ли говорить, что на самом деле ничего, кроме хлеба, конечно, не было. Но это для нас с бабушкой ничего не было, потому что мы были немощные иждивенцы, а на предприятиях, тем более на оборонных, были свои ОРСы (отделы рабочего снабжения), где что-то перепадало и кроме хлеба. Я, конечно, ничего этого толком не знаю, но однажды вышло так, что мы стояли в очереди в баню, а мимо шел Костя, бабушкин сын. Наверно, у нас был такой отчаянно безнадежный вид, что он не выдержал, остановился, развязал узелок и подал мне сероватую булочку, хотя дома-то у него в заводском бараке был свой сын - наверно, ему было отчаянно стыдно, что вот он никак не помогает своей матери хоть как-то. Но при его жене, при Нюре-то... Костя работал мастером на оборонном заводе. А тогда все заводы были оборонные. Все для фронта, все для победы.

Что мы там с бабушкой и едим? Утром при коптилочке пьем малиновый чай. К чаю отрезает мне от моего хлеба верхнюю горелую корочку. Я пью этот чай, а бабушка говорит, чтобы я посолил корочку-то - тогда будет вкуснее. Посолил. Действительно, вкуснее... Теперь, когда в супермаркетах на стеллажах лежит до полусотни разных печенюшек, я люблю пить чай, хотя бы и “Завтрак аристократа”, с какой-нибудь затертой, занюханной корочкой. Меня ругают и говорят, что нельзя же быть таким жлобом. Да не жлоб я, не жлоб, я просто люблю пить чай с потерянной и вот счастливо найденной корочкой... Что мы там и едим, но всякий раз, когда мы усаживаемся за стол, бабушка начинает вздыхать, вспоминая свою младшую дочь, которая теперь живет в блокадном несчастном голодном Ленинграде - ей бы наши корочки. Но Настя оказывается счастливым везучим человеком - весной, в апреле, когда вода стоит уж по колёса, ее вывозят из Ленинграда по последнему льду Ладоги. Куда ей деваться, приехала к матери в Углич. Немного отошла, огляделась и увидела, что попала в западню - теперь у нее на руках два немощных иждивенца. Сейчас-то ладно, даже и веселее втроем, но ведь война когда-то же и кончится, ей нужно будет срочно возвращаться в Ленинград, где у нее богатство из богатств - комнатка на Конной. А куда девать их, немощных? Со мной-то просто - отдала в детский дом да и вся недолга, а куда девать старую мать? Не тащить же её в Ленинград, где комнатка так мала, да и не приведешь тогда никого, а она еще так молода. Вот что делать-то?

Но выход, конечно же, нашелся. Как и всегда в этой прекрасной жизни. Тетя Вера, одна из старших дочерей бабушки, присылает вдруг письмо, где сетует, что как нам тут плохо и голодно живётся, а в Киргизии сплошная тишь и благодать, и как было бы славно, если бы мы каким-то чудесным образом перебрались к ней. Уж как бы она нас холила и любила! Мне на отдельном листочке она писала, что я тогда стал бы объедаться яблоками и виноградом. Ха-ха! (В чем дело, взяла бы и приехала за нами, но ей это почему-то в голову не приходило. Может, она потому и приглашала нас, что была уверена: нам не решиться пуститься в далёкий, страшный по военному времени путь.) А чего это она, простая русская тетка, вдруг взяла и заперлась в эту Киргизию? А это у неё муж, Владимир Владимирович, вдруг оказался подвержен туберкулёзу, ну она и выбрала по разнарядке этот край с сухим и жарким климатом, где так нужны учителя. Теперь они живут в большом степном селе, у них собственный глинобитный домик, она сама преподаёт русский язык в школе, а Владимир Владимирович работает бухгалтером в местной больнице. А дети у них уже выросли и теперь благополучно воюют в неопасных местах. Наверно, этот Владимир Владимирович (очень добрый человек, как я потом уяснил) и убедил тётю Веру пригласить нас - сама-то она вряд ли подвигла бы себя на такой подвиг. Или я не знаю своих родственников?

Однажды мы с этим Владимиром Владимировичем под вечер куда-то шли. (Днем по Киргизии из-за убийственной жары никто никуда не ходит.) Я иду впереди, ступая босыми ногами по ещё теплой тропинке, а Владимир Владимирович весь в белом (интеллигент) идет сзади. Наверно, я ему уже успел понравиться (тихий послушный мальчик, ни на что не претендующий и ничего не просящий), потому что вдруг он мне там сзади говорит, что вот война закончится, и мы тебе купим велосипед. Я остановился, как поражённый громом. Ну, потому что, если бы кто сейчас сказал мне вдруг, что собирается купить мне мерседес!.. Ах, что бы за прекрасная жизнь состоялась бы у меня тогда! Я бы изъездил эту Киргизию вдоль и поперек и, уж конечно, съездил бы к прекрасным таинственным горам, что сине-белой стеной нависали чуть ли не у самого села. Но Бог не попустил - у Владимира Владимировича вскоре открылся процесс, и он, этот самый добрый человек, встреченный мной в этой жизни, умер. Но какова вера в нашу победу! Ведь Сталинграда ещё не было, а мы всё равно знали, что мы победим. А мы и 22 июня это знали.

Итак, решено - мы едем в Киргизию. Мы с бабушкой останемся там на всю жизнь, а Настя дождётся победы и, легкая и свободная, вернется в Ленинград. Проще всего было бы доехать до Москвы и сесть там на прямой поезд Москва-Фрунзе, но в Москву пускают только по спецпропускам, куда уж нам. Едем пароходом ло Куйбышева. Но это я так легко сказал, что до Куйбышева, на самом деле две пересадки - в Рыбинске и Горьком. А вещей у нас куча - всё своё везём с собой. Я отвечаю за мешок с кастрюлями, я и бегаю с ним по пристаням и набережным, как та собачонка, к хвосту которой мальчишки привязали консервную банку - звон стоял, как на Пасху, старожилы Горького должны его помнить.

В Куйбышеве мы нанимаем старенького мужчину с тележкой, он погрузил наши вещи и ходко повёз их на железнодорожный вокзал. Мы бросились за ним. Теперь мы едем в ташкентском поезде. День за днем за окнами тянется вызженная степь. Это я так лихо написал, что день за днём, на самом-то деле поезд пассажирский и идет по расписанию - что там и ехать от Куйбышева, но мне вот сейчас представляется, что день за днём. Вагон общий, все окна и двери нараспашку, по вагону гуляет жаркий ветер. Всех обошёл, всех знаю. Но в тамбуре, свесив ноги на подножки, сидит парень. Какой-то немного странный парень. Лет восемнадцати, аккуратная чистенькая желтая маечка плотно облегает его хорошо вылепленное шоколадное тело, раскосые глаза, но песню он поет на чистом русском языке. Я спросил у Насти, она коротко сказала незнакомое слово - нацмен. Но песню он поет без акцента. То есть не песню, а только лишь один куплет - или не знает других слов этой песни, или ему очень нравятся именно эти слова. А слова были такие:

 

Двадцать второго июня,
Ровно в четыре часа
Киев бомбили, нам сообщили,
Что началася война.

И так без устали, под налетающий степной ветер. Невольно я выучил эти слова наизусть. И долго потом, чуть ли не всю жизнь ждал этих слов, когда Шульженко начинала:

 

Синенький скромный платочек
Падал с опущенных плеч,
Как провожала и обещала
Этот платочек сберечь.

Но этих слов она никогда не пела. Я сначала недоумевал, а потом решил так, что опять, значит, выкинули или не вставили в песню самые замечательные, самые трогательные и искренние слова. И уж только не так давно догадался, что этих слов в песне и не было вовсе, просто их, эти самые великие слова великой войны сочинили просто так, без всякой песни. Кто-то из народа. Ну вот как “Раскинулось море широко”.

Казалось бы, все слова самые простые, самые расхожие, нет ни одного вычурного или редкого, нет и изящно-красивого, а сколько поэзии! Потому что за каждым словом стоит большое и значительное. “Двадцать второго июня... “ Именно двадцать второго всё и началось, когда жизнь разломилась на “до” и “после”. А день Победы выбран произвольно, Европа этот день отмечает 8 мая, мы тоже могли бы отмечать его восьмого, но Сталин не захотел отмечать его вместе со всеми и выбрал девятое. А от 22 июня никуда не уйдешь, потому что всё и случилось именно в этот день... “Ровно в четыре часа... “ Мне эта строка особенно нравится, что-то в ней чувствуется наивно-трогательное - наверно, бомбили все-таки с какими-то минутами, но вот ему (автору) очень дорого, что минута в минуту. Ну да, немецкие точность и обязательность, как же без этого... “Киев бомбили...” А скажи мне кто сейчас, что Киев бомбили, разве я стану огорчаться или впадать в панику? С какой стати! Я теперь и не знаю, где этот Киев, может, он теперь на другом конце земли... А рассердившись, могу ещё и так сказать: “Бомбили? Ну и правильно сделали, так им и нужно, этим хохлам!” А потому что ни стыда ни совести у людей - захапали наш Крым и думают, что это так и надо, что это им так и сойдет. А сколько мы воевали за этот Крым, отвоёвывая его у турок, сколько крови пролили. Екатерина Великая уж, наверно, десять раз в своём гробу перевернулась, когда до неё дошло, что мы Крым профукали. А у кого же он теперь? А у хохлов. А разве хохлы не русские? Нет, не русские, они украинцы теперь... А Федя Ушаков в Севастополе флот строил, матросов линьками драл; там Нахимов на редуте пал; Толстой такие рассказы про этот Севастополь написал, что хоть сейчас давай ленинскую премию; Фрунзе Перекоп брал; медаль учреждена “За оборону Севастополя”, а мы теперь денежки платим за то, что в этом Севастополе стоят наши старые галоши. Дивны твои дела, о Господи! И мне теперь мнится, то есть я знаю это наверное, что день 22 июня и есть самый главный, самый значительный день для России в двадцатом веке. Ну да, в этом же дне было всё: и вера, и надежда, и любовь. Вера - в победу; надежда - на Сталина; любовь - ко всему тому, что и составляет суть души русского человека. Вот и всё. А война длилась целых четыре года. Всего долгих четыре года.

И теперь, когда мне становится особенно грустно, я тихо подпеваю сам себе: “Двадцать второго июня...”


> В начало страницы <