"БАЛТИКА"

МЕЖДУНАРОДНЫЙ
ЖУРНАЛ РУССКИХ
ЛИТЕРАТОРОВ

№9 (2/2007)

ПРОЗА

 

САЙТ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ В ПРИБАЛТИКЕ
Союз писателей России – Эстонское отделение
Объединение русских литераторов Эстонии
Международная литературная премия им. Ф.М. Достоевского
Премия имени Игоря Северянина
Русская община Эстонии
СОВЕРШЕННО НЕСЕКРЕТНО
На главную страницу


SpyLOG


Юрий Фролов

ВОЯЖ НА ИСТОРИЧЕСКУЮ РОДИНУ

У Андрея Ильича текло из носа, при чихании навёртывались слезы, а потому было не до чтения и не светился экран телевизора. Включил транзистор и лежа слу- шал новости, да и то с пятого на десятое. Выполнил норму по Кавказу косноязычный корреспондент, покаялся кое в каких грехах нобелевский лауреат, получивший премию за подготовку великой державы к необратимому развалу, и Андрей Ильич проворчал: «Ишь ты, успел, говоришь, ухватить Бога за полу шинели и втащить страну в мировое сообщество. Ты просто облобызал шерстяной носок на ноге американского президента. Так трепачом и останешься в памяти нашей…»

Выплеснуть накопившуюся в душе боль по поводу помешала дикторша, поведовшая о разрастающейся в Москве вьетнамской диаспоре, и он сразу сменил в мозгу пластинку: «Лезут в столицу голодранцы, а нам, российским гражданам, нет пропуска даже в какой-нибудь зачуханный Матюганск», - высказался, имея в виду под пропуском деньги, необходимые для переезда и приобретения жилья. После Беловежья в страхе за возможную депортацию русские люди, в стремлении уехать на историческую родину, толпились вокруг самозваных организаторов переселения, но удача улыбалась только тем, у кого в краях родимых сохранились маленькие зацепки. Многие за жизнь на чужбине растеряли друзей, даже родственников, и расходились не солоно хлебавши. Выставленный с работы как представитель оккупационной армии, Андрей Ильич не торопился, врастал в обстановку, похаживая на сборища, и однажды в толкучке увидел толстушку с копной белобрысых волос на голове и густо размалеванным лицом, отчего походила на сову. Как-то, ещё при советской власти, сменился с дежурства в штурманской комнате, в ожидании автобуса зашёл в зал ожидания, и на глаза попалась плачущая женщина. Видимо, аэрофлотовский мундир произвёл впечатление, и она доверчиво протянула телеграмму, извещавшую о смерти мамы. Привел ее к начальнику службы перевозок, и, тоже бывший военный летчик, устроил горемычную в самолёт на откидное сиденье.

Года через два или три Андрей Ильич вместе с женой на улице Виру заглянул в магазин мужской одежды и нос к носу встретился со знакомой. Сразу бросилась подбирать ему костюм, но пиджаки были пошиты по дикому стандарту – узкоплечие и широкопузые – и пришлось отказаться от услуг назойливой заведующей отделом.

Третья встреча случилась в толпе неподалёку от российского посольства, хотел уклониться, да жена успела приветственно помахать рукой. Деваться некуда, поздоровался, и Сова – имени не знал – представила супруга, долговязого и с лицом, вызывавшем удивление, как на такой узости по обе стороны тонкого носа уместились глаза. Впрочем, Андрей Ильич не судил по внешности – у самого нос картошкой, и чем природа наградила, тем и пользуйся.

Мадам Барышникова – наконец озвучила фамилию – пожаловалась, что ее выпроводили из магазина, кадрированную воинскую часть, в которой муж заведовал вещевым складом, расформировали, его отправили на пенсию, и жить стало невмоготу. Сова – как окрестил Андрей Ильич – предложила поискать пристанище в ближайших российских губерниях и намекнула на Старую Руссу, где у них есть влиятельный знакомый. Отказался, но жена уговорила: «Устроимся сами и Володю с семейством перетянем…» - напомнила о сыне, капитане второго ранга, заканчивающем службу в Севастополе. Кстати, и внукам замаячила необходимость продолжить учебу или приобретать профессии, а об украинском национализме знали не понаслышке. Согласился с доводами, тем более что и бензин пополам.

* * *

Не в натуре, как иногда говорят, тянуть резину, и следующим утром гнал свою «копейку» в направлении Тарту, а за спиной Сова и Жеребец раздражали стенаниями по поводу, что в России расхватали наваристые предприятия и должности, чем мешали Андрею Ильичу наслаждаться скоростью на добром шоссе и любоваться тёмнозелеными елями на фоне позолоченных берез. Любил он крутить баранку, как в недалеком прошлом подчинять своей воле сверхзвуковой истребитель. Правда, на военной службе звёзд не хватал, но зато налетался над азиатскими песками и хребтами, над Тихим и Ледовитым океанами. Именно из Заполярья перевели его в Эстонию по замене на должность старшего штурмана полка, но подкачало здоровье, в Таллине добил выслугу лет на командном пункте ПВО оперативным дежурным и, получив квартиру в Мустамяэ, закончил военную службу.

На спидометре добавилось триста километров, на таможне подверглись унизительной процедуре обыска – особенно старались россияне, и снова в путь. Контраст между двумя государствами не столь разителен, как между Нарвой и Ивангородом, но все равно заметен: опрятные деревни и хутора, потом сразу неказистые строения с редкими островками минидворцовой безвкусицы - как на старом кладбище среди заброшенных могил с покосившимися крестами и пирамидками - мраморные памятники недавно почивших новых российских бонз.

Наконец, они в первом губернском городе пополнили бензобак и сами, прямо в машине, подкрепились домашними припасами. Андрей Ильич предложил спутникам исследовать обстановку в этом районе, но господин Аллигатор – так Лузин прозвал спутника не только за внешнее сходство – показал в усмешке лошадиные зубы и продекламировал: «Не растет бамбук во Пскове, поливай не поливай». И Андрей Ильич, прикинув дальнейший путь по атласу автомобильных дорог, взял курс на Старую Руссу.

Приехали вечером, и по подсказкам Аллигатора тормознул возле гостиницы «Полисть», наполовину заселенной торговцами с Кавказа. При оплате Лузин невольно ахнул от цены за сутки, а администраторша просветила, что с иностранцев берут в двойном размере. Показал справку – международные паспорта еще не выдали – о российском гражданстве и вздохнул облегченно.

Аллигатор сбегал куда-то и, вернувшись, сообщил, что знакомый чиновник примет их завтра после обеда.

Утром супружеская чета настояла проверить северную часть, но в том районе грудились бревенчатые избушки с огородными хвостами, а за ними несколько частных кирпичных построек, к которым тянулись подвешенные на шестах провода. Ясность полная, и по наводке Аллигатора примчались к льнозаводу. Тормознул сразу за ним, а дальше по линеечке десяток коттеджей, если безобразные домишки из строительных отходов можно так обозвать.

Подошли к первому и увидели перекуривающего оборвыша. И не голодранец, а переселенец, отставной майор, и, надо же, тоже из Таллина. Разговорились и признался: «Поддался на агитацию и влип как кур во щи…» В подтверждение его слов сразу за домами простиралась заболоченная пустошь и сверху сыпалась измельчённая льняная костра. Расстроенные, вернулись к гостинице и от нее пешочком притопали к властной обители, поскольку в этом месте ремонтировали мост. Городничий расшаркался перед Барышниковыми, сдержанно поздоровался с Лузиным и сообщил, что жильё возводит ПМК (передвижная моторизованная колонна), стоимость квартир сносная, но следует учесть тридцатипроцентную надбавку на соцкультбыт. Андрею Ильичу такая сумма не снилась и направился в военкомат, а супруги – по указанному адресу. Без надежды на успех нашёл военное учреждение, укрытое в космах развесистых ив, и без проволочек был принят военкомом. Выяснили, что оба из Ташкента и даже проживали в одном районе, только в разные годы. Разговорчивый узбек посетовал, что военным строительством в городе не занимаются, посочувствовал и порекомендовал познакомиться с местными достопримечательностями. Внял доброму совету, так как много раз проезжал мимо Старой Руссы, а приехал впервые. Издалека увидел устремлённый с постамента ввысь родной «Миг». Наверное, староруссцы не нашли для памятника самолет военных лет и подняли над землёй первый сверхзвуковик, на котором Лузин налетал больше тысячи часов. А неподалёку от памятника авиаторам Северо-Западного фронта забрел в скверик и остановился перед бронзовым бюстом Тимура Фрунзе. Вздрогнул от неожиданного: «Вы тоже лётчик?»

Оглянулся, а перед ним высушенный годами и невзгодами ветеран с орденскими планками на пиджаке, и бывалый истребитель с горечью высказался: «А у нынешнего непросыхаемого вождя внук в Англии на лимузине катается в школу под охраной мордоворотов».

Повспоминали каждый своё, повздыхали, и старый проводил Андрея Ильича до двухэтажного деревянного дома, сдал под опеку пожилой хранительнице памяти о Федоре Михайловиче Достоевском. Влюбленная в свою работу женщина рассказала не только о великом писателе, но и обо всех знаменитостях, лечившихся на минеральных водах и грязях курорта Старой Руссы.

Вернулся в номер уставшим, достал из саквояжа котлеты, приготовленные в дорогу заботливой женой, сунул в стакан кипятильник, и только забурлила вода - заглянул Барышников.

- Ага, вернулся, - осклабился он и похвастался: - А мы побывали на стройке от сыроваренного завода. Чтобы рабочим было поближе, заложили фундаменты у самых рельс товарной станции. Стуки, лязги, гудки; и за эту музыку пятнадцать тысяч баксов, да еще с нашлёпкой. Нет дураков в нашей деревне. А у тебя как?
- Дырка от бублика. Разве что побывал в гостях у Фёдора Михайловича, - пробурчал Лузин, не расположенный к обмену новостями.
- Сослуживец? – заинтересовался Барышников.
- Учитель, - усмехнулся Лузин и раскрылся. - Прошёлся по бережку речки Перерытицы, где любил прогуливаться Достоевский, а потом побывал у него дома. Там он закончил «Бесов» и написал «Братьев Карамазовых». Жаль - времени не хватило на картинную галерею, - кивнул на стену, на которой красовалась репродукция, изображающая улицу Старой Руссы, и объяснил:

- Нарисовал ее местный художник В. С. Сварог, а я о нем не слышал.
- Га-га-га, - заржал Барышников и высказал свое понимание. - Писака твой мракобес, а такие картинки с цветной пленки на конвейере шлепают. Пошли к нам, дёрнем коньячку, - предложил начальственно, но, получив отказ, махнул рукой как на конченного чудака.

Лузин снова вскипятил воду, бросил в стакан пакетик и, пока заваривался чай, жевал котлету, словно отрабатывал обязаловку. Покончив с домашним продовольственным припасом, улёгся в постель, хотя за окном только начало смеркаться. От прогулок по городу устал, но сон не шёл, а потому невольно задумался над творчеством писателя, сыгравшго в его жизни определённую роль. С интересом читал произведения мастера художественного слова, но не более. А вот посмотрел экранизацию «Идиота» в исполнении талантливых актеров, в память зримо, со всеми тонкостями, вошла последняя сцена и заставила вновь прочесть не только этот роман, но и всё его наследие. Именно с этого момента любой рассказ уже не читал, а вдумчиво прорабатывал, стараясь по скупым фразам прорисовать облики героев, их характеры и скрытые устремления. Уделял внимание и фону, на котором развертывалось действие.

Что поделаешь, если сам баловался живописью, пусть на любительском уровне, но увлечение помогало лётчику-истребителю при полётах в сплошном мраке, только по показаниям навигационно-пилотажных приборов, до мелочей зримо представлять местность под собой, естественно, с небольшими погрешностями. Ну и на военной службе его способность к рисованию беспощадно эксплуатировалась начальством, оформительские задания отнимали много времени, но зато глубокое осмысление любого произведения живописи и литературы воспитало обязательность.

* * *

Поднялись ни свет ни заря и тронулись в путь, чтобы поспеть в Новгород к началу рабочего дня. Сова пилила своего Аллигатора, что не заимел в Старой Руссе более влиятельного знакомого, а потому получили фигу. Супруг лениво огрызался и пытался вселить в душу благоверной надежду на благополучный результат поиска. А Лузин вел машину спокойно, за вчерашний день к грызне за спиной привык, а вёдро бабьего лета способствовало улучшению настроения.

Вот и Новгород. Способом опроса милиционеров точно подкатили к пункту миграции, на втором этаже в коридоре подошли к хмурым мужикам и по их указке вошли в просторную комнату, занятую женщинами и ребятишками. Сова моментально шмыгнула вправо, а Лузин приметил кабинет начальника, вошёл, и хозяин, на удивление, кивком показал на стул. Представился, и пожилой мужчина устало объяснил, что не управляется с беженцами с Кавказа, а в Прибалтике не стреляют и потому статус вынужденного переселенца не положен. Но есть контора, занимающаяся строительством частного жилья, и объяснил как проехать.

До акционерки несколько кварталов, перед трехэтажкой с внушительным парадным входом несколько иномарок, и Лузин втиснул свою «копейку» между ними. В коридоре два учреждения, но сразу попали в нужное, секретарша доложила начальнику, и их принял главный инженер. Молодой спортивного вида мужик поинтересовался на какую стоимость рассчитывают. Аллигатор раскрыл было рот, но Сова опередила, что устроит любая. Инженер попросил подождать в приёмной, и они вышли.

Через несколько минут перед ними возник грузный верзила, оглядел их оценивающе и озвучил условия: «Трехкомнатная в шестьдесят квадратов шестнадцать «зеленых». Половину суммы сразу, остальную при заселении. Крайний срок готовности через четыре месяца. Если устраивает, можно глянуть на стройку». И Лузину с тремястами в бумажнике осталось ждать своих пассажиров. А они побежали в бухгалтерию, и он в томительном ожидании даже вздремнул. Очнулся от прикосновения, перед ним - бритоголовый амбал: присоветовал заглянуть в Сольцы, а там, в военном гарнизоне, может быть, что-то выгорит. Куда деваться, вышел на улицу и возле своей машины увидел Аллигатора.

- Моя благоверная оформляет договор, а я заберу свои шмотки, - и похвастался: - Согласились на задаток в семь «кусков». Могли бы полностью, но на лапу даем тыщу, чтобы соцкультбыт похерить. Это же не нашлепка в четыре, - и спросил: - Подождешь до завтра?
- Нет уж, золотите лапу без меня, - отрезал Лузин, понявший, что приглашение для подслащивания, а на самом деле приспичило отвязаться от него.

Аллигатор вытащил свои сумки и, не попрощавшись, потопал по ступенькам к дверям. Лузин не глянул вслед, уселся поудобнее и плавно тронулся в путь на Сольцы, которые миновали вчера.

Выехал из города, навалилось равнодушие, но руки и ноги делали своё, а глаза безучастно отмечали бедно одетых женщин, предлагавших с обочин в мешках и ведрах картошку нового урожая. Судя по понурым фигурам, везло не всем. Ему тоже не повезло, и ехал в Сольцы, чтобы потом не грызли сомнения. А так, продай в Таллине «хрущёвку» тысяч за семь - и даже на задаток не хватит.

Приехал, в городской управе ни одного ответственного чиновника. Однако встретился с главным архитектором – воистину русской красавицей, статной и с тяжёлой косой до пояса. С печалью поведала, что строительство остановилось с началом перестройки и занимает должность, ставшую синекурой, но выдают зарплату и, слава Богу, на хлеб хватает. На военный аэродром тоже не стоит тратить времени, поскольку из Прибалтики налетели самолёты и там, горемычные, похоже, спят по очереди. И Лузин, как говорят в авиации, не стал гнуть время в дугу, запасся в магазине провиантом, пополнил бак бензином и вновь в дорогу, с расчетом до темноты приехать в Гдов. Возникла надобность уточнить маршрут, да атласа автомобильных дорог в «бардачке» не оказалось. Если бы смог бомж открыть дверку, то наверняка бы умыкнул поллитровку «Столичной», а потому помянул крепким выражением Аллигатора, по памяти представил район полётов и доехал до Шимска. Там свернул влево и вскоре тормознул перед шоссе Псков – Петербург.

Перед магистралью общегосударственного значения задумался, как витязь на распутье: если повернуть вправо, то, пожалуй, все поперечные дороги выведут к шоссе на Сланцы, а Гдов останется позади. Свернул влево, чтобы с гарантией не промазать. Знал Лузин, что на военном аэродроме Гдова жилья настроено, еще до перестройки, на вырост. Чем черт не шутит? Вдруг повезет?

Проехал всего ничего, и перед глазами дорожный указатель со стрелой и крупно написано «Гдов». Не дорога, а асфальтный рай для водителя вскоре кончился. Все равно рабочее полотно отгрейдировано и позволяет держать вполне приличную скорость. Сохранял её по мере возможностей, и вдруг впереди просека, густо заросшая молодым березняком. Видать, тянули шоссе и в начале перестройки бросили. Но ближе на столбике фанерка, а на ней черной краской криво написано, что до Борков 5 километров. Подъехал: и впрямь грунтовка, а на пожелтевшей траве наезженная колея от автомобильных колёс. «Ладно, восстановим ориентировку методом опроса местных жителей», - читал, как это делалось на заре авиации.

Свернул на проселок, проехал чуток, и вдруг умолк мотор. Повернул ключ на запуск, но проверещал только стартер. Вылез, поднял капот, снял крышку распределителя зажигания и сразу увидел чёрное пятно на сопротивлении ротора, называемого просто бегунком. Такого не случалось, потому не запасся, и кукарекай в дремучем лесу на ночь глядя. Сразу припомнились жуткие эпизоды из детективных произведений и фильмов, а у него для защиты только монтировка. Конечно, сам никому не нужен, но автомобиль с заграничным номером для сольного наезда на богатый объект – находка. И следом за состоянием растерянности пришло желание найти выход. Перочинным ножиком извлек фарфоровый цилиндрик и принялся искать какой-нибудь эрзац на замену, но отвлёк чей-то кашель. Глянул в сторону, а сквозь придорожный осинник продирается мужик в сером брезентовом дождевике. Точнее дед, но крепкий, сухопарый, с корзиной, полной ядрёных боровиков. Поздоровались, и он спросил:

- Глухо?
- Вот, - показал Лузин распределитель зажигания.
- У тебя пружинка найдётся?

В коробке для расходной мелочи нашлось несколько. Дед выбрал стальную спиральку, сжал и втиснул в канавку. Прикрыл не внушающую доверия запчасть изолентой, поставил бегунок и крышку на место и скомандовал: «Пробуй!» Надо же, движок заурчал сразу же.

- Гони прямо, - опять приказал дед и добавил для ясности: - Там у Лёхи Матросова «Жигулёнок» третий год без колёс ржавеет, и, может, сохранилась такая штуковина.
- Как вы догадались с пружинкой? - восхитился Лузин находчивостью старика.
- Я, милок, в сорок пятом на танке через Хинган перевалил. А после демобилизации в сорок шестом сел на трактор и до девяносто первого не слазил. С рождения Иваном Рылиным называюсь, а по отчеству Степанович. Назвал себя и Лузин.

А дальше по дороге крутой поворот, на мостике через речку облаял огромный рыжий пёс неизвестной породы, но Иван Степанович помахал рукой – стекло дверки было опущено – и кобель приветливо завилял хвостом.

Впереди на пологом косогоре полтора десятка добротных домиков-близнецов, отличающихся только цветом оконных наличников и построенных, видимо, не очень давно. В глаза сразу бросились два крайних, с окнами, прикрытыми досками крест накрест. Иван Степанович заметил взгляд и пробурчал:

- Кого похоронили, кое-кто сбежал, и жилье сдаём по дешёвке питерским дачникам. На выручку закупаем хлеб в Барсуках и дрова из лесу вывозим, - и показал рукой на дом с флюгером на крыше: - Тормози возле него.

Заглушил мотор у ворот, навстречу вышла женщина. Во всяком случае, старушкой назвать язык бы не повернулся. Приветливо поздоровалась, приняла лукошко с грибами, и Иван Степанович озадачил супругу:

- Маша, приготовь ужин, а я до Матросова пройдусь – человеку помочь надобно, - и пошёл в горку на другой конец деревеньки.
- А вы издалече? – спросила женщина, назвавшись Марией Егоровной.
- Из Эстонии, - и в свою очередь спросил: - Ваша деревня – Барсуки?
- Нет, до Барсуков четыре километра, - женщина объяснила: - Тут же решили бригаду животноводческую поселить. Домики возвели, желающих переселили, на правлении постановили назвать Излучинкой, потому что речка тут изгибается, но в области при утверждении две первые буквы потеряли - и получилась Лучинка. Выкопали канаву для основы свинарника, да началась перестройка, и наша «Заря коммунизма» (так назывался колхоз) погасла, - спросила: - У вас аптечка в машине есть? Гостили внучата и полный пузырек валерьянки кошкам стравили. Из Барсуков фельдшерица сбежала, а до Гдова далеко.

В обеих аптечках (советской и эстонской) валерьянки не было, но в «бардачке» имел склянку с этим снадобьем и нитроглицерин для жены. Раз у людей с лекарствами проруха, отдал всю медицинскую наличность. И спросил:

- Ребята другой забавы не нашли?
- Да их полоумный из дома напротив с панталыку сбил. Бригадир наш бывший толковым мужиком был. Вернулся с партийной конференции из Пскова, заявился к нам и рядом с божницей принялся портрет лысого трепача пристраивать. Мой Иван выгнал его, а он ту портретину в свинарнике повесил, мы и догадались, что он не в себе. Сын его в Афгане погиб, - Мария Егоровна помолчала и с болью в голосе продолжила: - А в прошлом году жену его, Евдокию, прихватил живот, пока Иван пешком добирался до Барсуков и вернулся на машине, она уже позеленела. В Гдове оперировали, а аппендицит еще в дороге прорвался. С того дня садится на лавочку, на досточку валерьянку накапает, его кот Борис лижет, вокруг кошки голосят, и это представление назвал инохренацией президента Бурбалака, - закончила и поникла головой.
- Инаугурация и вурдалак, - поправил Лузин.
- Пусть будет по-твоему, но наши мужики называют так, что уши затыкаю. А мужик он тихий и сам свой огород обихаживает, да Аграфена и Анфиска за ним приглядывают. Стариков своих похоронили и соседствуют с ним, - женщина перекрестилась, глянула в сторону и облегчённо сказала: - Ведёт Иван Алексея Матросова, значит нашли железку.

Действительно, с горки спешил Иван Степанович, следом семенил дедок, согнутый возрастом наподобие вопросительного знака, и оба с объёмистыми сумками. Хозяин сразу представил старика:

- Это наш Матросов, - и сразу: - Ты, Лёха, отнеси хлеб бабулям и бригадиру, - и протянул бегунок Лузину. - Пробуй.
- Знаменитая фамилия у Алексея Ионовича, - заметил Лузин, глядя в спину уходящему деду.
- Кузёмкин он, а Матросовым мы прозвали. В прошлом году в крайнюю избу, что за бабкиными дворами, напросилась кудлатая тварь. Уплатила задаток, а через неделю к ней нагрянули хахали с вертихвостками. Развели кострище, назюзюкались, принялись охальничать и потянуло на поросятинку. Полез один к Аграфене, а сосунки врассыпную, и он принялся пулять из пистолета. Откуда-то взялся Леха и давай совестить. Двое других скрутили его и шутят, что тебя вместо порося осмолим. Тут я поспел с ружьём, а Лёха кричит, чтобы не смотрел на него, а бил с двух стволов. Ну и шарахнул по шашлычному агрегату. Следом Санька Артюхов из «Дегтярёва» поверх голов коротко, но убедительно предупредил. Поросятник попытался через штакетник перемахнуть, а Полкан за ногу ухватил да Аграфена колом в задницу помогла одолеть препятствие. Компашка в момент смылась, а кудлатой постановили освободить жилплощадь. Вот Лёху за готовность пожертвовать собой и прозвали Матросовым, - глянул на жену и нахмурился:
- Выпросила? – и ткнул пальцем в аптечки в ее руках.
- Да у нас навалом, а вам позарез, - защитил Лузин женщину.
- Ладно, жарь грибы, а мы технику проверим, - смягчился Иван.

Заменил Лузин подделку стареньким бегунком, мотор заработал ровно, и на сердце полегчало. В калитке напротив возник Лёха, с гордо поднятой бородёнкой от успешно выполненной гуманитарной миссии. Подошёл и мечтательно прошамкал:

- Стопочку бы принять.
- Чего в Барсуках не прихватил? – спросил Иван Степанович.
- Буханки в мешки напихали, и тут Саньку пурпулис прихватил. Вот память и отшибло.
- Есть у меня бутылка «Столичной», - обрадовал Лузин новых знакомых и полюбопытствовал: - Кого или что пурпулисом зовёте?
- Понос обыкновенный, - с усмешкой просветил Иван Степанович и как отрубил: - А тебя, мил человек, на ночь глядя не отпустим.

Лузин и не собирался в дорогу, решив скоротать тёмное время в машине. Ещё не терпелось узнать о концовке происшествия со стрельбой, и потому поинтересовался реакцией властей на первое серьёзное предупреждение заезжим крутым.

- Марья зовет к столу, - уклонился хозяин от ответа.

В горнице на столе красовались салаты из капусты и тертой моркови с чесноком, малосольные огурцы, а из кухни пахло грибами. В глаза бросились аккуратно расставленные тарелочки и возле каждой по кусочку хлеба. Знали люди цену каждой горбушке, потому что ходили за буханками насущного по очереди за четыре версты и частенько впустую. Лузин зримо представил бредущих стариков по осенней слякоти и в трескучий мороз туда да обратно и невольно поёжился. Поставил на середину стола бутылку с «горючим», нарезал полукопчёную колбасу, купленную в Сольцах, и парашютным ножом вскрыл банку с «Таллинскими кильками». Хозяин налил в рюмки, что называется, по чуть-чуть и объяснил:

- Растянем на три приема, - и провозгласил: - За знакомство!

Выпили, закусили и хоть проголодавшийся Лузин уплетал жаркое из картошки и белых грибов за обе щеки, любопытство взяло верх:

- Так чем закончилась стрельба?
- Ты, мил человек, кушай, - ухмыльнулся Иван Степанович и решил не мучить гостя: - Так вот, толстозадая кудлатка укатила в Лугу, наябедничала, и через день она показывала дорогу менту-капитану и следователю из прокуратуры. Приехали, и сразу заорала о возврате денег; милиционер осадил тем, что старички слов на ветер не бросают и за поклёп могут напихать ей в трусы крапиву. Обозвала сталинистами и сверкнула задом на своей «пежопе». Мы сдали пистолет «ПМ», найденный на дворе у Аграфены, и санькин «Дегтярёв» с двумя патронами, оставшимися в диске, а с охотничьими ружьями упёрлись. Как без стволов, если позапрошлой зимой волки средь бела дня суку Музгарку задрали. Правда, питерские ребятишки называли ее Мурзилкой, потому что не читали «Зимовье на Студеной». Дознаваться про пулемёт не стали, потому как по нашим лесам таким хламом можно полк вооружить. Только предупредили: оружие применять в крайности. Чего им обременяться, если они питерские, а мы псковские.

- Пусть сунутся уголовнички, - хвастливо прошамкал Лёха Матросов, но Иван цыкнул, и тот осёкся.

Понял Лузин, что у старичков в запасе не только дробомёты. А уж охотничьей и армейской сноровки им не занимать, но близится время, когда окончательно ослабнут глаза и руки. За двое суток в пути видел наполовину опустевшие деревеньки, и, надо полагать, много таких на Руси многострадальной. Задумался над проблемой, а Иван Степанович намерился налить по второй, но тут в комнату вошёл мужик, похожий на Карла Маркса, опиравшийся на самодельную трость.

- Ванюха, - сразу напал на хозяина, - твой Чернорыл всю картошку у меня перепахал. Застрелю поганца!
- Остынь, Саня. Когда твой Барабас в моём огороде капусту похрумкал, я привёл его к тебе на верёвочке. Глотни российской водочки эстонского розливу - и по рукам, - предложил хозяин.
- Я тоже пакостника привязал у твоих ворот. Выпить охота, да боюсь. Моя старуха весь сахар стравила в две бутыли на голубику. Сок забродил, ну и выдул полную кружку. В животе теперь пурпулисит.

Выпили без старого Саньки по последней, Мария Александровна запела частушку про перестройку, а у мужиков получился разнобой. На этом закончили застолье и разошлись.

* * *

Проснулся Лузин в машине, глянул на часы и удивился: «Ого! Уже восемь!» На улице пасмурно, но тепло. Завернул подушку в одеяло, механической бритвой поелозил по лицу и побежал к речке.

Тихо. Ни собачьего брёха, ни петушиного пения. Холодной водой освежился до пояса, растерся махровым полотенцем и трусцой в горку. У машины уже дежурит Иван Степанович. Обменялись приветствиями, и хозяин пригласил погреться чаем. Позавтракали остатками вчерашнего, и Рылин предупредил:

- В Гдов не заезжай. Там военные лётчики с лета не разлетелись.
- Хлебом загружусь - и к вам. Потом домой, - открыл намерение Лузин.
- Да ты что? Мы пока ходячие, - обиделся Рылин.
- Боюсь с добрыми делами опоздать, - с улыбкой, но на полном серьезе высказался Лузин.
- Коли так, то ладно, - согласился Рылин и предложил: - Гонять до Гдова и обратно не след. Поедем к нашей Елизавете. С хлебом перебьемся, а подсолнечного масла и сахарку…
- А валюту у нее обменяем? – перебил Лузин.
- Барсука пузатая при виде «зелени» лавку вместе с мышами отдаст, - заверил Рылин, назвав продавщицу по прозвищу.
- За что её так прозвали? – поинтересовался Лузин.
- Первая часть – место жительства, а вторая – её суть, - ёмко охарактеризовал
Иван Степанович.

Минута - и они в пути. Почти не испорченный колёсами просёлок в ущелье из корабельных сосен, справа на столбах траверсы со штырями без изоляторов, словно воздетые в небо руки, проклинающие нагрянувшее безвременье. Слева у дороги порыжевший трактор без гусениц прикрыл собою свалку из остатков различной сельхозтехники. А дальше почерневшие в нужде хибарки, покосившиеся заборы, и казалось, что им не позволяют завалиться густо вымахавшие лопухи. Попадались и аккуратные полисаднички, с пожелтевшими черемухами, красными рябиновыми гроздьями, прикрывавшими фасады добротных изб. Рылин показал рукой колхозную контору, а она вполне узнаваема по названию на чудом сохранившемся листе из нержавейки, да портили вид осколки стёкол в оконных переплетах. Сразу за осквернённым памятником недавно ушедшей в небытие эпохи пятистенка, в торцах которой почта и магазин. На нужной двери железная поперечина и пудовый замок.

- Холера с похмелья глаза не продрала, - раздражённо пробурчал Рылин и облегченно поправился: - Шлёпает, кикимора.

И Лузин увидел приближающееся к магазину нечто бесформенное в синем спортивном костюме, сверху массивная голова под оранжевым ёжиком, а короткие ноги, казалось, трамбовали сухую землю. Остановилась, подозрительно зыркнула на машину, но Рылин вылез и помахал рукой. Ответила тем же, поднялась на крыльцо и загремела железяками. Наконец, позвала, и они вошли следом.

- За баксы можно ваш магазин пограбить? – со смешиной в голосе с места в карьер спросил Лузин.
- Не знаю курса, - прохрипела продавщица, но заметно дёрнулись руки, а значит обмен состоится.

Вынул из кармана вчерашнюю газету с напечатанной таблицей значения курса иностранных валют к рублю и протянул ей. Нашла нужную строчку, и они загрузили в машину коробки с бутылками растительного масла, початым мешком с сахаром, потому как другого не было. Добавили пуд соли и все имевшиеся в наличии банки с селедкой. Продавщица принялась у окна проверять купюры, но Рылин предупредил:

- Елизавета, банковские квитанции у меня. Пустишь сплетню об обмане, будешь ходить задом наперёд.
- Ой, Иван Степанович, верю как себе, - и подняла вверх ладони.

Вышли, и на передышке у машины Лузин, владевший методикой быстрого счёта в уме, заметил:

- Однако посчитала тютелька в тютельку.
- Приняла тебя за крутого, - усмехнулся Рылин и в раздумье предупредил: - Если так, то ладно. Но в дороге будь настороже.

Втиснулись на свои места, и вскоре Лузин тормознул у ворот Рылиных. Моментально собрались лучинцы, разгрузились, и Иван Степанович успокоил беспокойных, что выдаст на каждую душу по справедливости, спросил Лузина:

- Пообедаешь?
- Спасибо, но газану, - Лузин показал глазами на небо, и словно по этому сигналу из низких туч упало несколько капель.
- Ладно, пусть, мил человек, прольётся тебе на счастье, - пожелал Рылин и отвернулся – наверное, чтобы скрыть невольную слезинку.

Попрощался с остальными лучинцами, из машины помахал рукой и поехал, рассчитывая засветло вывернуть карманы перед ивангородскими и нарвскими таможенниками.

Путь самый короткий через Барсуки. Вновь по левую руку трактор без гусениц, а справа миновал заброшенную контору и магазин с продавщицей, похожей на ископаемое чудище. В селе дорога сносная, а в лесу похожа на полосу препятствий, на полтора десятка километров до шоссе с твердым покрытием, соединяющим Псков с Кингисеппом. Раз по просёлку ездят местные в Гдов и обратно, значит и он осилит этот участок пути, если только морось, сочащаяся с небес, не перейдёт в проливной дождь. Но в облаках появились просветы, и дворники на лобовом стекле замерли. Вдруг поперёк дороги валежина. Препятствие вроде бы пустяковое, но не переедешь и не объедешь. Заглушил мотор, вылез из машины и только подошёл к суковатому брёвешку, сзади скомандовали:

- Руки вверх!

Оглянулся, а перед ним два мужика. Бородатый грозит одноствольным дробовиком, а который с пухом под носом – палкой.

- Кому сказал! – рявкнул бородатый.
- А у меня и так ничего нет, - ответил Лузин.

Он в минуты опасности всегда сохранял спокойствие и ясность мышления. Случались в небе передряги, действовал четко, а уж потом на земле переживал – сразу или спустя некоторое время.

- Карманы! – потребовал бородатый.

Мокроносому бросил бумажник, а бородатому амбалу – паспорт.

- У него две десятки зелёных и семь зеленят, - и сопляк разочарованно произнес:
- Правду сука сказала.
- Прикуси язык! – прикрикнул на него старший и, показав Лузину бумагу из паспорта, спросил: - А эта зачем?
- Справка посольская, что я гражданин России, - и добавил для ясности: - Паспорта обещают, - и в ответ поймал брошенный ему паспорт с вложенной в него писулькой, заверенной печатью важного российского учреждения.

Молодой шмыгнул в кусты, выкатил мотоцикл и затарахтел в обратном направлении. Бородатый выкинул из машины саквояж, развернулся и покатил следом.

Когда стали не слышны моторы удаляющейся техники, Лузин подобрал саквояж, заглянул и поверх дорожного скарба увидел рублёвые бумажки. Собрал: прикинул - вроде должно хватить на автобусный билет до Кингисеппа. «Ух ты, Борода никак под Робин Гуда сыграл. Ну, в общем-то, зачёт по курсу бандитского ликбеза они сдали, если не считать кое-каких промахов. Понятно, торопились, но потренируются на проселках - и на большую дорогу», - уже на ходу иронизировал Лузин для собственного успокоения.

А ещё жаль было «жигулёнка», прослужившего восемнадцать лет и еще бы, при должном уходе, протянул пяток. Утешился тем, что лихо сыграл на психологию. Дал паспорт бородатому с бумажкой, подтверждающей российское гражданство, замылил внимание. «Засунул бы палец между корочкой и обложкой - и плакала бы «зелёная» сотенная… Пока жалел лучинских партизан, Барсука оповестила амбалов, и они опередили».

Одолело безразличие, остановился, а из прострации вывел почудившийся звук автомобильного мотора. Показалось, будто перемещается слева направо, и, как бы в подтверждение догадки, загудел другой навстречу. Ещё и ещё. Значит до шоссе Псков – Сланцы – Кингисепп рукой подать, и оцепенения - как и не было.

Вздохнул облегчённо и быстро пошёл на выход из одного беспредела, чтобы войти в другой.


> В начало страницы <