"БАЛТИКА"

МЕЖДУНАРОДНЫЙ
ЖУРНАЛ РУССКИХ
ЛИТЕРАТОРОВ

№4 (3/2005)

ПРОЗА

 

САЙТ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ В ПРИБАЛТИКЕ
Союз писателей России – Эстонское отделение
Объединение русских литераторов Эстонии
Международная литературная премия им. Ф.М. Достоевского
Премия имени Игоря Северянина
Русская община Эстонии
СОВЕРШЕННО НЕСЕКРЕТНО
На главную страницу


SpyLOG
Урис Александр Владимирович (1959) — прозаик, заместитель председателя Объединения русских литераторов Эстонии. Живет в Нарве, Эстония.

Александр Урис

КОНЕЦ СЕЗОНА

Магазин «Ранна» в Усть-Нарве чуть ли не единственный на городок. Результат шокотерапии девяностых годов. Здесь, рядом с ним, назначена встреча со знакомым священником. По телефону договорились, что я передам ему овощи со своего огорода. У священника большая семья. А сам он, в связи с болезнью ног, не служит, перебиваясь преподаванием эстонского языка в православной воскресной школе. Они только что уложили младших детей спать, и поэтому встречаемся вне дома.

Конец сентября. Пора закругляться на даче. Вот и закругляюсь — развожу желающим излишки урожая. В садах так принято — излишки если не раздают знакомым, то предлагают детским домам, откуда подъезжает машина и дачники сносят к ней то, что не осилить из урожая. Земледельцы такой народ. Говорят, что ученые Петербурга, изучив тексты Священного Писания, обнаружили ошибку в переводе и фраза «блаженны нищие духом» переводится как «блаженны землепашцы». В древности с возвышением военной знати и жречества над остальными людьми слова — ЗЕМЛЕПАШЕЦ и НИЩИЙ — имели сходное смысловое значение. Даже в русском языке крестьянами, т.е. христианами, называли лишь земледельцев. Знать считала позорным не только браться за соху, но и именоваться крестьянами (христианами). Но, как сказано, кто устыдится имени Моего в этой жизни, того Я устыжусь в Царстве Отца нашего. Возможно, и поэтому тоже автор «Войны и мира» взялся за соху, а не саблю, кастет или револьвер, как поступали многие тогда, да и сейчас. «Менты» — «меченные», «меченные — «менты» — вот культ многих наших современников.

Стою — жду батюшку. По дороге мимо магазина медленно проезжает полицейская машина. Останавливается невдалеке. Из нее не торопясь выбираются двое дюжих полицейских. Перейдя на противоположную сторону дороги, они прямо по газону двинулись к заросшему кустарником частному участку на пригорке. Дошли. Остановились. Начали с кем-то переговариваться. Потом развернулись и так же не торопясь вернулись к своей машине. Им вслед шел высокий мужчина сорока лет с мобильным телефоном в руке и кричал, что они подонки, продажные шкуры и что он их «уроет». Полицейские сели в машину и уехали не отвечая.

Тогда этот мужчина, не долго думая, набрал трехзначный номер (бесплатный) органов правопорядка и уже по телефону продолжил поливать полицию, параллельно доставая из кармана помятую пачку сигарет. И тут заметил меня.

— Слышь, будешь свидетелем. Говори быстро свою фамилию!
— Свидетелем чего?
— Что я их звал, а они не вернулись.
— И того, что вы их обзывали?
— Этих подонков продажных? Можешь и это засвидетельствовать. Скажи свою фамилию.
— Не скажу, — ответил я, догадавшись, что он сразу вновь наберет номер полиции и будет честить их, уже ссылаясь на мою фамилию. — Зачем она вам, если я не знаю, что здесь произошло и кто вы?
— На меня напали бандиты. Я вызвал полицию. А они приехали и сказали, что я пьян. Ты что, не хочешь помочь человеку в беде? Ты что, такой же подонок, как и они? Ты — подонок! Ты — мразь! Ты — сволочь!

Мужчина был высокий, жилистый и нездорово возбужден: глаза горели, вены на шее вздувались. Неужели псих? Полицейские тоже хороши. Смылись.

К остановке возле магазина подошли две пожилые женщины, одна из которых, услышав, как псих кроет меня, попробовала вмешаться.

— Пошла на хрен! — отрезал он ей, лишь чуть скосив в ее сторону глаза.
— Как вам не стыдно, это же женщина, — сказал я ему.
— Это? Это стерва старая. А ты — мразь.

Ну, сволочь, думаю, врезать бы тебе... Так слышал — у психов ярости на десятерых хватит, а болевой порог понижен. А тот словно мысли читает: — Сейчас я тебя урою. Ты сволочь, как и они!

Хорошо, что батюшка подоспел. Так бы катались мы с психом по асфальту, мутузя друг друга. Священник высокий, бородатый, в черной рясе, сдвинул брови и пронзительно глянул на сумасшедшего. Не долго, но словно припечатывая правящего человеком беса к самому дну его души. Мужчина стих и недовольно ушел восвояси.

— Спасибо за продукты, — поблагодарил священник, когда инцидент был исчерпан, а мы не спеша двинулись по поселку в сторону их дома. Тяжелые мешок и рюкзак я катил на велосипеде.
— А вам — за вмешательство. Вовремя подоспели. Честно говоря, не знал, что и делать. Растерялся. И страх, и правила приличия, и недоумение — все перемешалось. А полиция уехала...
— В таких случаях молитесь. Господь не оставит, подскажет выход, — посоветовал он и сменил тему. — Тыквы, вижу, положили. Полезный овощ. И особенный. Мне еще мама моя рассказывала, что тыква любит с человеком находиться. В деревнях их в жилых помещениях под кроватями и лавками держали. Тогда они и хранились до весны. А в безлюдном месте чахнет... Вы как из своих садов ехали? Небось по главной дороге?
— Да, по главной, — кивнул я.
— Поезжайте назад по этой, по Койдула, до самого конца. Она вас на лесную дорогу выведет, прямо к вашим садам.
— Спасибо. Теперь уже до весны, наверное. Дачный сезон заканчивается...

Теперь назад, через лес в поселок. В наш дачный магазин. Там тоже последний день сезона, надо попрощаться.

По небу носились осенние, уже холодные тучи, закрывающие время от времени солнце. Без него на душе становилось так же, как говорят о погоде — пасмурно. И как-то одиноко. Безлюдно и тоскливо было и у родника рядом с магазином, да и в самом магазине. За прилавком, склонившись над накладными, сидела хозяйка-продавец. Увидев меня, она попыталась улыбнуться, но улыбка не получилась, превратившись в гримасу, а на глазах у нее выступили слезы.

— Что случилось? — загоняя велосипед внутрь магазина, спросил я ее.

Вместо ответа она достала из ящика прилавка конверт с письмом и протянула его мне.

— Прочти. Вчера дома у себя в почтовом ящике обнаружила. — Она смахнула слезу.

Письмо оказалось уведомлением членов правления садового кооператива о том, что общее собрание решило прервать с ней на следующий год договор об аренде помещения под магазин.

— У меня же договор с ними на пять лет! Я уже узнала — никакого собрания не было. Это решение одного человека — председателя. И даже если бы собрание было. Вот договор, в нем ясно написано — они на такое собрание должны были пригласить и меня саму. Я же арендатор, заведующая магазином. Не пригласили. Но и собрания не было. Я спрашивала у членов правления... И по почте... Что, не мог председатель прийти и мне в глаза сказать? Каждый же день в магазине бывает... Что я теперь делать буду? Где новую работу искать?
— Ну ладно, ладно, не расстраивайся. Нет худа без добра. Хорошо, что сейчас предупредили, перед закрытием сезона, а не весной, перед открытием. Гуманно поступили...
— Гуманно! Хорошо говорить. А мне теперь что делать? Кому-то другому помещение передает — это ясно. Что с меня поимеешь, кроме аренды? Скоро в Евросоюз вступаем — в городе все и засуетились, предприниматели. Ведь их подвальные магазины могут позакрывать. Вот и подсиживают других через знакомых председателей, через своих в санэпидемстанции... Я в суд подам! Они же договор нарушили!

Она заплакала. Потом утихла и проговорила: — Ты сможешь подойти завтра помочь мне с отцом забрать остатки товара? Приходи.
— Помогу.

Предприниматели друг друга нахальным образом подсиживают, психи разгуливают по улицам, пугая прохожих... ерунда какая-то, размышлял я на пути домой. А дома света нет. Где-то что-то замкнуло. Скоро стемнеет, и даже музыку не послушать, релаксационную...

— Стук-стук... можно? Есть кто живой? — слышу голос хромого Филиппа.
— Заходи, коль не шутишь, — не очень приветливо отвечаю я.
— Чего не весел? — входит хромой. — Я тут нам «маленькую» прихватил, думал — посидим с тобой, покалякаем, вечер скоротаем...
— Вечер при свечах... — тем же тоном говорю я.
— Смеешься?
— Да нет. Света в доме нет. Пробки целы. А света нет. Так что предлагаю коротать вечер при свечах.
— Ах, ты вот что имел в виду, — оживляется старик, а я уж подумал... Ну я, значит, захожу?
— Заходи. Водка у меня есть. «Хунди яла веси». Знаешь что это такое?
Дед не ответил на вопрос, а спросил о другом: — Откуда так поздно? Я и днем заходил — тебя не было.
— В Усть-Нарву ездил...
— У меня там мать с отцом похоронены, — проговорил старик. — Мы ж в Усть-Нарве жили...
Комната от мерцания свечи, стоящей на скромно сервированном столе, уменьшилась до размеров чуть шире стола, наполнив остальное пространство образами из воспоминаний старика.
— ...На следующий день после смерти Сталина в октябре 1953 года его памятник, что был рядом с Курзалом, кто-то облил красной краской. Памятник был такой — на скамейке сидел Ленин, а над ним, обхватив дружески за плечи, стоял Сталин. Вот только не припомню: рядом он с клумбой был или посредине...

На свет свечи время от времени залетали крылатые насекомые, обжигаясь иногда в ее огне. От этой же свечи прикуривал свою «Приму» и Григорьевич, заставляя тени на стене беспокойно вздрагивать.

— ...А жена у меня ижорка... Ты знаешь кто такие ижорцы? Это помесь русских, эстов, финнов, карел... Самый хреновый народ, откровенно скажу. Моя — такая сволочь... Себя она то ижоркой называет, то финкой, то скандинавкой...
— Лишь бы не русской, это понятно, — говорю. — Ну а тебя как называет? Себя ижоркой, а тебя? Кто ты для нее?
— Кто, кто? — Еврей. Ты случаем не антисемит?

Я рассмеялся впервые за этот день, и мы вновь выпили.

Так и просидели до полуночи. Потом расстались. А в два тридцать ночи на нашей улице начался пожар. Сгорел двухэтажный дом. Только и запомнилось — на подоконнике горящего дома, на красном огненном фоне черный светильник-подсвечник и темный силуэт пожарника со шлангом. Как на картинке в детской книжке «Кошкин дом». «Тили-бом, тили-бом!» А вокруг догорающего дома, словно в камуфляже, из черноты ночи и отблесков хищного безразличного огня — силуэты и лица десятка соседей-дачников, среди которых Брошка, хромой Филипп...


> В начало страницы <