"БАЛТИКА"

МЕЖДУНАРОДНЫЙ
ЖУРНАЛ РУССКИХ
ЛИТЕРАТОРОВ

№4 (3/2005)

ПРОЗА

 

САЙТ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ В ПРИБАЛТИКЕ
Союз писателей России – Эстонское отделение
Объединение русских литераторов Эстонии
Международная литературная премия им. Ф.М. Достоевского
Премия имени Игоря Северянина
Русская община Эстонии
СОВЕРШЕННО НЕСЕКРЕТНО
На главную страницу


SpyLOG
Фролов Юрий Васильевич — член Союза писателей России. Живет в Таллине, Эстония.

Юрий Фролов

Главы-рассказы из рукописи книги

ДОБЫТЧИК

Сережка Крутов проснулся, поднялся и уставился на тикающие «ходики». Рано светает в июне, но что делать, если сна нет. Перед первомаем ди- ректорша неполной средней школы в селе Гадалей досрочно перевела в седь- мой класс, чтобы помог маме по хозяйству. Да, весенний денек год кормит, и он постарался. Мама хозяйничала на скотном дворе, он — на своем огороде, а на посылках у обоих старалась Натка, получившая документ о начальном об- разовании, и, значит, осенью будут вместе набираться ума и знаний в заречен- ской дали. Надорвались бы на вскапывании пятнадцати соток, да председа- тель колхоза Григорий Петрович Дейцев назначил двух старичков вспахать и забороновать огороды немощным, вдовам и семьям воюющих мужиков, а значит — всем.

Нашлись и завистники. Половину населения Манзоги составляли работники лесопункта, имевшие продовольственные карточки, а тем, кто выращивал хлеб и другие продукты, в магазине на деревенской площади продавали только водку и ячменный кофе. Да и такие продукты колхозники купить были не в состоянии. Трудодни существовали на бумаге, и свое с огородов в город не повезешь — далеко и не на чем. Провода телефонные дотянули, но с деревенской почты до города не дозвониться. На стенках не висели черные говорильные сковородки, и люди не подозревали о крепком союзе рабочего класса и трудового крестьянства. Но лесопунктовская «полуторка», доставлявшая товары в свои магазины, привозила солдатские треугольники род- ным и газеты председателю колхоза и на десятый участок — начальнику и парторгу лесоповального производства.

Сережка, лежа на деревянном диване в прихожей, вспоминал отца, два года с августа сорок первого два года взрывавшего мосты перед носом у наступавших фашистов, а теперь едва успевавшего возводить переправы для своих солдат. Еще в сентябре тяжелого сорок первого наградили орденом Боевого Красного Знамени, был ранен, подлечили, и из госпиталя — снова на фронт. Позавчера получили солдатский треугольничек, и в коротком послании сообщил, что жив и здоров, награжден орденом Славы третьей степени, а за что, не обмолвился.

Поднялся, поглядел на тикающие «ходики», а стрелки показали только без десяти минут два. Снова прилег. Не уснешь, если мама по окончании посадок в огороде отдала ему отцовское ружье — русскую трехлинейку с укороченным и высверленным стволом под дробовик двадцать восьмого калибра. Три дня назад с утра пораньше на реке под «Камнем» поставил четыре закидушки с живцами на крючках. По дороге домой утки на глаза не попались и подстрелил парочку бекасов. Натка глянула и закричала: «Мама, он воробушков убил!» А мама из горстки муки замесила тесто, раскатала и пока Сережка ощипывал добычу и палил на костерке во дворе, нарезала лапшу. До войны суп с домашней лапшой варили такой, что ложка в тарелке стояла, а теперь лапшинка за лапшинкой гонялась. Все равно было очень вкусно, и Натка, уставившись глазами в свою тарелку, попросила: «Сережа, застрели еще!» Пообещал, но надеялся на большую удачу.

За рекой, напротив Камня, большая луговина, а посередке две большие лывы* — остатки от растаявшего снега, пополняемые дождиками. На них дневали прилетные гуси, но никому не удавалось подобраться к ним, потому что сторожевые птицы дежурили на совесть. Правда, Сережка прошлогодней весной проследил, что они каждый вечер улетали кормиться на поля и над левым высоким берегом реки пролетали низко. Путь не изменили и в этом сезоне, а потому потянуло подкараулить на горе.

Времени до вечера было много, но нетерпение взяло верх, и решил для начала проверить закидушки, поставленные утром. На озере, что под носом у деревни, вытряхнул из корчажки в жестяной чайник мелких карасиков и ускоренным шагом туда, где речной поток налетает на почти отвесные скалы. На первой закидушке только поменял живцов, со второй снял вполне пригодного для ухи налимчика, а на третьей... Только потянул хребтину, заблестела в глубине огромная рыбина, да так, что чуть самого не сдернула в воду. Церемониться не стал, выволок на берег щуку, показавшуюся сначала тайменем. Оборвала поводок, но прыгнула не в воду, а в ямку, и он моментально приколол ее багориком.

Щука — не таймень, но все равно желанна. Уложил добытое в холщевый мешок, поменял живцов, но топать в гору с ружьем, добычей и с чайником тяжело. Дважды присаживался передохнуть и наконец — на самой верхотуре.

Без часов минуты удлинняются, и коротал время, обозревая дали. Там, откуда текла река, хвастались белоснежными хребтами Саяны, а левее их бескрайнее таежное море растворялось у горизонта в голубом мареве.

Вдруг с той стороны реки долетел гомон, гуси в небе вырывались из тол- кучки и выстраивались в клинья. Мчится косяк прямо на Сережку и, по сове-там бывалых, пропускает и стреляет вдогон — строй заколебался и выровнялся. Понял, что птицы дрогнули от звука выстрела, а картечь не долетела — высоко! Неудача не обескуражила и по пологому спуску к ельнику ключа Хар-Уюн направился домой.

Показалось, будто услышал стрекот мотора. Подошел к обрыву, увидел лодку у начала Истока и мужика, привязывающего ее к колу. А звук мотора все слышней, и на едва приметной дороге через ручей появился мотоцикл с коляской. Значит, водитель знаком с кружным путем, раз уверенно подрулил к выбранному месту для ночлега.

Видать прикатили на рыбалку городские чины, и Сережка не стал выставляться перед посторонними. Дома мама подтвердила, что прикатили базарные начальники и выпросили лодку у деда Платона.

Путного от заезжих в деревне не ждали, а потому и Сережка два дня не проверял закидушки. «А что мне таиться? — наконец спросил сам себя и решился: — Они с сетями на озере, а я на реке. Завтра Троица, а на стол подать нечего, кроме проросшей картошки и перекисшей капусты». Тут он малость перегнул. Было молоко, и неслись у Натки три курочки. Но хотелось порадовать родных водной вкуснятиной — уху-то из налимчика съели, а щуку мама разделила дояркам. А кто им на праздник подаст?

Советские даты встречали по обязаловке, а православные отмечали по вере. Женщины на пасху пекли куличи, хотя с изюмом испытывали, как нынче говорят, напряженку, да и святить сдобу было негде. Церковь при царе не построили, а большевики — клуб, но соорудили добротную школу-четырехлетку, а в домах раскулаченных разместили колхозную контору, почту, магазин и фельдшерский пункт. Перевес добрых дел вроде бы на стороне советской власти, но тысячелетнюю память не замажешь. К тому, грянула война, стало не до куличей, но яйца красили и кто мог, в меру возможностей, поминали убиенных — бражкой, самогонкой из картошки или магазинной «казенкой».

А Сережка поднялся, глянул на «ходики», а на них половина пятого и нечего прохлаждаться. На кухне съел холодную картофелину, запил простоквашей — и в дверь.

Выбрали люди на поселение террасу, возвышающуюся над прибрежной луговиной, и не страшны им наводнения. А если глянуть на деревню с горы, то человек с воображением может представить ее морской звездой с лучами-улочками разной длины. На такой односторонней в восемь дворов, улице в третьем доме от края проживали Крутовы. Внизу вправо от них и до следующей улицы протянулся колхозный овощной огород, но Сережке влево. Однако задержался и слушает. Певчих пташек глушила утренняя перекличка петухов и, конечно же, мычание коров, зовущих хозяек на прием накопленного за ночь удоя.

Наслушался — и за дело. По крутой тропке спустился к узкому озеру, зажатому скальным обрывом с одной стороны и сосновым лесом — с другой. По каменной осыпи дошел до родничка, безгласой струйкой пополняющего старицу. Когда-то речные струи налетали на утес и на память оставили узкую расщелину, заполненную водой. Любопытные мужики веревкой с грузом замерили глубину, и получилось восемь с половиной метров. Расплодились в ней карасики и гольяны — живучие золотистые рыбки, пригодные для приманивания крупных хищников. В такую глубь корчажку нечего совать, а потому привязал к ней камень и на веревке погрузил так, чтобы вода покрывала. Конечно, там, где рыбки наслаждаются богатой кислородом родниковой добавкой.

Вытянул на берег сплетенную из тальниковых прутьев ловушку, но пусто.

И в этот момент впервые зазвучало ку-ку. «Чтоб ты подавилась», — в сердцах пожелал Сережка птице. Считалось, что кукушка своим голосом объявляла конец рыбалки до Петрова дня. Птица не виновата. Просто отметавшая икру рыба отстаивается в тихих заводях, а дошлые промысловики по случаю предупреждают любителей, что в июнь на рыбу плюнь. Не на всякую. К припримеру, налимы будут ловиться, пока вода в реке не потеплеет, а значит, можно надеяться дней на десять.

А Сережка уже прикидывал где наловить живцов. Конечно, на реке, на перекате, сразу за деревней. Там из мелкой, небыстрой воды удочкой можно за полчаса натаскать десятка два манзоганов, но это после. Кстати, «манзога» в переводе на русский — пескарь. Видимо, кто-то из первопроходцев наловил их на уху и тунгусское название дал поселению — получилась деревевня Манзоги.

Прошел в конец озера, положил в кусты корчагу, а за деревьями видна большая старица. Вышел на берег, а на водной глади ни морщинки, ни рябинки, только поверхность курится струйками пара. Пустынно, потому что утки высиживают потомство, а селезни забились в крепи на линьку.

Гора прижимает тропинку к воде и полого понижается к ельнику ключа Хар-Уюн. Склон густо зарос шиповником, сквозь серые космы прошлогодней травы победно зеленеет молодая с редкими огоньками жарков (сибирской купальницы), и скоро все полянки заполыхают оранжевым. Загляделся и чуть не наступил на черную гадюку. «Чтоб тебя! — произнес в сердцах и приказал: — Ползи! А то наступлю на череп!» Глухая, а поняла. Тут у них тропа, и попадаются на глаза частенько. От встречи с ползучей тварью настроение вконец испортилось, потому что все охотники верили, что, если змея пере- сечет дорогу, удачи не будет.

А в ельнике весело журчит ручей со студеной и чистой влагой. Талые и дождевые потоки в ненастье несут со склонов всякий сор, и отложения через годы поделят старицу на две неравные доли.

Не хотел Сережка встречаться с городскими рыбачками, а потому решил идти верхом. Подъем пологий, и сосны в три обхвата, с сизой корой, постепенно принимающей золотистый цвет, удивительно гармонирующей с зеленью могучих крон. Еще до войны какой-то дурак решил на лугу поджечь сухую траву, чтобы на пепелище выросла более высокая и сочная. Огонь перекинулся на гору, и выгорел бы лес, да грозовая туча ливневым дождем погасила. Торчат обгорелые пни, валяются обугленные стволы, а трава какая-то мертвенно-зеленая, шершавая... Зато с этого места видно далеко. И, конечно, на старице у Истока увидел только вешки для сушки сетей и черное пятно от костра. На такой крутизне можно шею свернуть, а потому заспешил к протоптанному спуску прямо к плитняку, где первая закидушка. А от нее продолговатый камень, который привязывал вместо грузила. То же самое осталось и от остальных. «Воры, гады, паразиты», — награждал Сережка прозвищами городских варнаков. Но этим делу не поможешь и принялся прикидывать возможности.

Рыболовных крючков всяких размеров в отцовской коробке полно, из льняной кудели насучит поводков... Нет шнура для хребтинок? Не беда, привязывай к шестам поводки с живцами на крючках и втыкай, насколько хватает длины. Значит, нечего терять время.

Пошел по берегу к Истоку, а на реке пусто, как и на старице. Берега ручья, вытекающего из большой старицы, густо заросли черемухой и тальником, да если и подойдешь, все равно ничего не разглядишь в мутной воде.

Почудилось, что кто-то бранится. Прошел подальше и в прогалине промеж кустов увидел деда Платона. Старый обернулся и узнал:

— А, Сережа. Посмотри на выжившего из ума, — и дед показал дробовичок-переломку со сломанной шейкой, и приклад держался на длинном внутреннем винте.
— Как же вы, Платон Андреевич? — спросил Сережка.
— А вон, гляди, — и дед показал пальцем.

В этом месте через ручей проходила дорога, которой пользовались зимой при вывозе сена. Чтобы берега стали положе, русло расширили, но образовалась отмель.

Если вода в реке прибывала, то окуни устремлялись в озеро, и наоборот: уровень на понижении — и рыбы возвращались. Замечено было давно, и плетеные из прутьев ловушки ставили в зависимости от колебания уровня в реке, но за войну рыбалкой стало заниматься некому. И на момент излишки воды из озера струились через довольно широкий песчаный порожек.

Сережа глянул, а перед отмелью стоит окунь, да какой! Пошевелил плавками и решился — горб с колючками наружу и волны, словно усы, в стороны. Упал на бок, и шлепая хвостом по воде, преодолел остаток мелководья и был таков. Вот дед второпях хотел пристукнуть похожую рыбину ружейным прикладом и попал по камню, чуть прикрытому водой.

Очередной красавец готовится преодолеть полосу препятствий. Сережке глубина по щиколотку, рыбина пошла, и он ладонями вышвырнул ее подальше от воды. Еще дважды повторил, а дед клял себя за недогадливость. Дальше заколодило. Вышел Сережа на бережок, поднял двухкилограммовое красноперое чудо и предложил деду.

— Забирай, а потом разберемся, — проворчал дед и спросил: — Чего ты надутый? Радуйся, что перед Святой Троицей руками такую красоту выловил.

Поведал деду о своей беде, а Платон Егорович сказал, что городских пьяниц тоже наказали. Вчера пошел не проведать горе-рыбаков, а проверить не угробили ли лодку. Шел по берегу старицы, издали увидел мужиков, снимавших с вешек сеть, и показались знакомыми. Увидели его, высокий сгреб в охапку сеть, и оба побежали на него. Дед бабахнул из ружья вверх, и стриганули назад — к ельнику Хар-Уюн.

— Знаешь кто? — спросил дед и сам назвал: — Шкилет и Шкет, — и продолжил: — По чаще пробежали маленько и выскочили на ту сторону. За ними, а они уже на горке мочатся и кричат: «Накося, выкуси!» Дернулся было, да куда мне. Вернулся к палатке, городские дрыхнут и вокруг семь пустых бутылок. Наверное, у них вместо желудков чугунные котлы, — с нескрываемой брезгливостью высказался дед и принялся клясть своих ворюг.

А Константин Клецкин, по прозвищу Шкилет, появился в деревне в тридцать девятом, потому что его жену Дуську после курса по почтовому делу направили в деревню. Лесопункта еще не было, и слонялся без дела. На Крещенье мужики вырубали прорубь и подгоняли сани так, чтобы полозья нависали над водой, и плюхались в воду. Январские морозы лютые, но градусы не замеряли — нечем. Побултыхается любитель, хватается за полозья — и в сани, а валенки и тулуп уже наготове. Клецкин тоже расхрабрился, мужики выгоняли из воды, а он уперся. Вечером беспамятного увезли в город, пролежал в больнице почти два месяца и, хоть чахотка не поразила, стал Шкилетом. Дуська спуталась с участковым Пашкой Яруном и, как он оповещал о своем появлении в деревне мотоциклом без глушителя, спешила к нему. Муженек воспитывал ее веревкой. Блудница показушно орала, и деревенские поначалу глазели на концерт, но однообразие вскоре приелось.

Ванька Хазов по прозвищу Шкет выдался в свою маму — тощий, морщинистый, в росте едва дотянулся до полутора метров. В свои семнадцать лет читал по слогам и промышлял на подачках от сердобольных. Отец его занимал пост председателя сельсовета, в тридцать третьем по указанию свыше раскулачил друга по партизанскому отряду и в подпитии застрелился.

Что было, то было, а Платон Егорович рассказал, как поднимал хмельных городских рыбалок. На украденную сеть махнули, погрузились в трехколесную таратайку и газанули по кружной дороге по речному берегу.

— Не убились бы, — сказал Сережка, а сам зримо представил деда в погоне за своими варнаками.
— Доедут, если в Евдокимово или в Бадаре не добавят, — и старик предложил:
— Давай-ка, паря, пройдем по следу. Когда они с горки казали мне свои мужские безобразия, уже без сети и твоих веревок были. Значит, сам Бог велит поискать. Полезай в лодку, доедем до ключа.

Доехали, дед сразу нашел место, где воры свернули с тропинки в чащу, а потом выбежали из ельника в сторону деревни. Дед что-то рассказывал, а Сережка уставился на выскорь (вывернутые из земли корни упавшего дерева) и не поймет, чем привлекло переплетение корней упавшей ели. Наконец понял, что видит берестяные поплавки, и крикнул:

— Платон Андреевич, ко мне!
— Глазастый ты, паря, — похвалил старик и подсказал: — Тут где-то закидонки твои поискать надобно.

Нашли за валежиной, направились к лодке. По дороге дед из черемухового куста вырезал рогульку и вырубил кол. На вопрос для чего сказал, что покажет, как на безрыбье добывать рыбу.

На лодке объехали устье ключа, и дед причалил к мыску, густо заросшему осокой. Воткнул кол, свободным концом привязал к нему сеть и сказал:

— Я буду грести, а ты стравливай с рогульки сетку.

Минутное дело — и заливчик перекрыт. Дед молотил по воде веслом, а Сергей — шестом. Задергались желтые поплавки, и принялись выбирать в лодку снасть. Улов скромный, но очень нужный: четыре карася и щуренка — деду, а десятка три окунишек и плотичек — Сергею для наживки. Подъехали к Истоку, поставили сетку, пешочком прогулялись под Камень, снарядили закидушки, чтобы рыбью мелочь превратить в больших рыб. И Платон Егорович, передавая ключ от лодочного замка, наказывал Сергею, чтобы не жадничал и уловами делился с людьми.

— Сеть как-то надо городским передать, — пробурчал Сережка.
— Пытался пьяниц уговорить на поиск, так они отказались. Потому она стала нашей — колхозной. Вот и хлюпайся на озере и под Камнем без оглядки на Шкилета и Шкета. Пообещал им, что, если сунутся, получат из ружья солью в те места, которые сами показали.
Утренний улов превзошел их ожидания. Довольный дед Платон с натугой приподнял мешок с добытым и прикинул:
— Однако, не донесу. Выпало нам в Троицу.

Поделили и понесли к лодке. По дороге Сережка спросил:

— Платон Андреич, а вы в Бога верите?
— Ну да. Только выдумки не переношу, — дед помолчал и, видимо, решив, что можно открыться, привел пример: — Вот говорят, что в раю гуляй, лопай яблоки и отсыпайся, — и внезапно спросил: — Ты, Серега, выдержишь такое наказание?
— Интересно посмотреть. Но я на тракторе научился, хочу на машине попробовать. А потом поковыряться бы в самолете, — закончил Сережка своим затаенным желанием.
— Коль сильно хочешь, значит будешь делать железных птиц, — эаключил дед и предложил передохнуть.

Перевели дух, с тяжелыми ношами пересекли луговину к озеру и подош- ли к лодке. Дед бросил в нее мешок с добычей, присел на лодочный борт и показав рукой на зеркальную озерную гладь, на цветущие черемуховые кусты и луг, оранжевый от жарков, оценил:

— Благодать-то какая, — и добавил: — И Господь нас наградил.
— На Бога надейся, да сам не плошай, — внес Сережка поправку.
— Ты, пострел-переспел, придержи язык, — сделал дед выговор, поднялся и сердито буркнул: — Подсоби спихнуть.

Помог, влезли в лодку. Сергей сел на корме и двухсторонним веслом направил ее к перешейку, отделявшему большую старицу от малой. Дед Платон выложил рыбин на траву и распорядился:

— Нам по одной рыбине, одну председателю, потому как Надюшка скоро порадует его правнуком или правнучкой. А остальных отнесешь в поле работающим. А на меня обиду не держи. Выговор сделал для про... У, холера, без разбегу не сказать..
— Для профилактики, — подсказал Сережка. Оба рассмеялись, и мир восстановился.

И пришлось бы мальчишке с тяжелой ношей преодолевать четыре километра, да у конторы застал председателя, собравшегося в поле. Дейцев принял добычу, поглядел на него хмурого и понял:

— Порулить на тракторе хочешь? — и, получив утвердительный кивок, скомандовал: — Садись рядом.

Приехали, Сережка отдал рыбу поварихе и убежал к трактору. Под присмотром бригадира Ивана Здоты таскал на прицепе сеялку, пока не позвали на обед. Последней к столу под черемуховым кустом явилась прицепщица Варька Чернышова, почуяла запах рыбы и спросила сразу всех:

— По какому случаю праздник? С «рыжиком»** надеетесь закончить?
— Сегодня Святая Троица, Варюха, — просветил девчонку председатель.

Всем надоели мучная болтушка и щи из квашеной капусты, хотя и на мясном бульоне — председатель не оприходовал в учетном документе молодого быка для поддержки работников в посевную. Тут и определили Сережку добытчиком. А кого же еще? Мальцы баловались удочками, подростки постарше трудились наравне со взрослыми, и колхозники, как стали говорить, единогласно определили парнишку в добытчка.


* Лыва — лужа от дождя или растаявшего снега.
** «Рыжик» — из семян травянистого растения получают техническое масло.


> В начало страницы <