"БАЛТИКА"

МЕЖДУНАРОДНЫЙ
ЖУРНАЛ РУССКИХ
ЛИТЕРАТОРОВ

№4 (3/2005)

ИЗОБРАЗИТЕЛЬ-
НОЕ ИСКУССТВО

 

САЙТ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ В ПРИБАЛТИКЕ
Союз писателей России – Эстонское отделение
Объединение русских литераторов Эстонии
Международная литературная премия им. Ф.М. Достоевского
Премия имени Игоря Северянина
Русская община Эстонии
СОВЕРШЕННО НЕСЕКРЕТНО
На главную страницу


SpyLOG

А.П.Боголюбов и Ревель

Подготовил к публикации Вл.Илляшевич

Боголюбов, Алексей Петрович, — художник-маринист (1824 — 1896). Воспитывался в морском корпусе. Еще будучи кадетом, Боголюбов занимался живописью. В 1849 г. был в числе офицеров корабля «Камчатка», на котором отправился на Мадейру герцог Максимилиан Лейхтенбергский. Познакомившись с рисунками Боголюбова, герцог посоветовал молодому офицеру посвятить себя искусству. В 1850 г. Боголюбов поступил в Академию художеств. Своим художественным образованием он по преимуществу обязан М.П. Воробьеву и Б.И. Виллевальде. Обратил на себя внимание двумя видами Кронштадтской гавани и картиной «Наводнение в Кронштадтской гавани в 1824 г.». В 1852 г. получил вторую золотую медаль за три картины: «Вид Смольного монастыря с Охты», «Бой брига «Меркурий» с двумя турецкими кораблями» (из турецкой войны 1828 г.) и «Отбытие герцога Максимилиана Лейхтенбергского из Лиссабона». Боголюбов вышел из Академии в 1853 г. с первой золотой медалью и был назначен художником главного морского штаба. Оставив морскую службу, он в течение семи лет путешествовал по Европе. В Женеве пользовался советами знаменитого Калама; в Париже работал в мастерской Изабэ; в течение двух лет учился у Андрея Ахенбаха. В 1856 г. Боголюбов побывал в Константинополе, на Дунае и в Синопе, с целью написать несколько этюдов для картин, заказанных ему императором Николаем Павловичем. По возвращении получил звание академика, а в 1860 г. — профессора живописи. Тогда же Боголюбов устроил в залах Академии выставку своих произведений в пользу вдов и сирот художников. На этой выставке особое внимание публики обратили на себя картины из истории нашего флота, заказанные государем, в особенности «Синоп» и «Кермес в Амстердаме» (в музее Александра III). Император Александр II поручил Боголюбову написать в картинах историю флота Петра Великого. Последняя турецкая война, в ее черноморских и дунайских подвигах, точно так же отразилась в творчестве Боголюбова. По поручению гидрографического департамента морского министерства Боголюбов плавал по Финскому заливу и шхерам, изображал берега и промерял места портов и шхерных проходов. Такой же атлас был выполнен им и в Каспийском море. В 1871 г. Боголюбов написал для православной церкви в Париже несколько фресок. В том же году он уступил Академии до 225 этюдов масляными красками и 800 рисунков сепией и акварелей. Последние годы жил в Париже, только изредка навещая Россию. Благодаря его инициативе в Париже устроилось общество взаимного вспомоществования русским художникам. В г. Саратове им устроен музей имени Радищева, которому он приходится внуком. В музее Александра III имеются картины Боголюбова: «Закат солнца», «Голицынская больница», «Нижегородская ярмарка», «Ярмарка в Амстердаме» и несколько акварелей, в Третьяковской галерее — «Золотой Рог», «Устье Невы», «Летняя ночь на Неве у взморья» и др.

(«Русский биографический словарь»).

Алексей Петрович Боголюбов (биография)

Встреча с Карлом Брюлловым, определившая творческую судьбу; Академия художеств, каноны видовой перспективной живописи; беседы с Александром Ивановым в Риме и в Париже; годы учения у мастеров французского и немецкого пейзажа, дружба с Коро, Добиньи, музыкальные «четверги» Шумана; работа над пейзажами в Голландии и в Крыму, в Нормандии и на Волге; дружба и сотрудничество с Крамским и передвижниками, совместная борьба с Академией; парижский художественный кружок, забота о молодых русских художниках во Франции; Тургенев, Золя, Виардо, французские музыканты; создание в царской России первого общедоступного музея в память революционера А. Н. Радищева — вот страницы полной контрастов биографии Алексея Петровича Боголюбова, создателя живописной истории русского флота, своеобразного мастера русского и европейского пейзажа. Почти четверть века Боголюбов прожил в Париже, но творческая и общественная жизнь его неразрывными узами связана с судьбами русского искусства.

Алексей Петрович Боголюбов родился 16 марта в 1824 году в селе Померанье бывшей Новгородской губернии. Отцом его был полковник Петр Гаврилович Боголюбов, ветеран Отечественной войны 1812 года, а матерью — Фекла Александровна Радищева, дочь известного русского революционера-демократа XVIII века А.Н. Радищева.

Отец его всю молодость провел в военных походах и умер в 1830 году от последствий тяжелого ранения, полученного во время Отечественной войны 1812 года.

Мать Боголюбова, Фекла Александровна, окончила Смольный и, как вспоминает в «Записках моряка-художника» А. П. Боголюбов, «будучи сиротою, после выпуска осталась при институте пенсионеркою, а потом классною дамою. В это время она познакомилась ближе с старою француженкою... которая имела большое влияние на ее развитие: они вместе читали Дидерота, Вольтера и т. д.». Двух сыновей своих — Николая и Алексея — она с детства воспитывала в уважении к памяти их «крамольного» деда.

В 1832 году Алексей Боголюбов был отдан в Александровский малолетний корпус, откуда через два года его перевели в Морской кадетский корпус. Уже тогда Боголюбов обнаружил большую любовь к рисованию. Молодой художник был «...отчаянной веселости и озорного нрава...». «Страсть к рисованию меня тоже губила, — вспоминал он, — ибо я ударялся в часы досуга в карикатуры, что также умножало мои беды».

Однажды Боголюбов чуть было не пострадал, нарисовав карикатуру на экзаменационную комиссию. Его простили, но взяли слово, что он не будет рисовать, пока не наденет эполет.

В январе 1841 года Боголюбов, имея от роду семнадцать лет, окончил Морской корпус и был выпущен со званием мичмана, и с тех пор постоянно ходил в заграничные плавания.

С годами любовь к искусству у юного моряка возрастала, чему в значительной степени способствовали продолжительные заграничные плавания, дававшие богатый материал впечатлительному молодому художнику.

Сохранилось несколько картин и рисунков Боголюбова периода его морских плаваний в 40-х годах («Фрегат «Усердный», «Пароход «Камчатка» и др.). Они еще далеки от профессионального мастерства, но в них уже наметилось то глубокое, пытливое начало в изучении натуры и жизни, что так характерно для всей многолетней творческой деятельности художника Боголюбова.

Бывая за границей, Боголюбов знакомился с произведениями лучших западноевропейских художников. Так, в 1847 году, плавая в качестве лейтенанта на фрегате «Камчатка», он побывал в Лондоне, где впервые увидел пейзажи Тернера с их приподнятым настроением, с гармоничной красочностью, со стремительно летящими облаками и бурлящей водой. «Гармония красок навсегда запала в мою душу», — пишет Боголюбов в своих «Записках моряка-художника», упоминая о Тернере.

В том же году на острове Мадейра произошла встреча Боголюбова с Карлом Брюлловым. Об этой встрече Боголюбов рассказывает так: «Брюллов попросил, конечно из вежливости, показать работы, которые были в папке, сделал замечания про рисунки, но, увидев этюды с натуры, сказал: «Эге, да вы, батюшка, краску бойко месите, продолжайте, а главное, рисуйте построже». Этот отзыв великого русского художника подбодрил Боголюбова, и он с еще большей энергией работает, решив посвятить себя целиком искусству.

С современной европейской школой живописи Боголюбов познакомился в 1848 году, посетив музеи Амстердама, Гарлема и Роттердама.

О живописных работах Боголюбова этого периода дает представление картина «Пароход-фрегат «Камчатка» (1848, Центральный военно-морской музей, Санкт-Петербург). Условность композиции и освещения, наивная пестрота красок делают эту картину похожей на эскиз театральной декорации с прыгающим по волнам игрушечным корабликом. Нет ничего удивительного в том, что молодой художник, внимательный к деталям, но еще очень неопытный и далекий от мастерства, пишет подражательно и испытывает влияние марин Айвазовского, находившегося тогда в зените славы.

В конце 1848 года президент Академии художеств герцог Максимилиан Лейхтенбергский совершал на пароходе «Камчатка» путешествие на остров Мадейру. Герцог заинтересовался рисунками молодого лейтенанта и посоветовал ему серьезно заняться живописью. «Заместо того, чтобы быть дюжинным офицером, — говорил он, — будьте лучше хорошим морским художником, знатоком корабля, чего у нас нет в России, а эта специальность лежит в вашем образовании». Впоследствии герцог получил у Николая I разрешение принять Боголюбова в Академию художеств с оставлением его во флоте, ибо художник не имел других средств к существованию, кроме тех, что давала ему морская служба.

С осени 1849 года Боголюбов начинает посещать классы Академии художеств.

В Академии художеств Боголюбов учится у М. Н. Воробьева и В. П. Виллевальде. Но они не оказали на Боголюбова столь сильного влияния, какое оказал известный художник-маринист И. К. Айвазовский, хотя он не был профессором Академии художеств.

С Айвазовским Боголюбов познакомился еще до поступления в Академию художеств и стал часто бывать у него на квартире. Насколько сильное впечатление на молодого Боголюбова произвели эффектные картины Айвазовского, можно судить по его воспоминаниям: «... я увидел в первый раз такой блеск красок на холсте, что даже забыл Тернера. Синие, желтые, белые, серые и красные картины просто меня ослепили».

Первые самостоятельные картины Боголюбова — два вида Кронштадтской гавани, «Наводнение в Кронштадтской гавани в 1824 году», «Бой брига «Меркурий» с двумя турецкими кораблями», «Вид Смольного монастыря с Большой Охты» и «Отбытие герцога Максимилиана Лейхтенбергского из Лиссабона» — относятся к 1851 году. Три последние были удостоены Малой золотой медали.

Тем не менее живопись первых картин Боголюбова суха и однообразна. Полотна наивно перегружены деталями, которые мешают ему передать общее; композиции очень «придуманы», и творческая фантазия с налетом академического романтизма то и дело заменяет художнику строгое профессиональное мастерство и верность натуре. Более всего Боголюбов остается самим собой в рисунках: альбом ранних его набросков, хранящийся в Киевском музее русского искусства, дает представление о живой непосредственности молодого художника, об его остром и юмористическом восприятии действительности.

Картины Боголюбова академического периода представляют собой характерные образцы видовой живописи середины прошлого столетия. Но в них уже чувствуется решительное и упорное стремление к изучению натуры и познанию жизни, к передаче правдивого и реального состояния в природе.

Картина

А.П.Боголюбов. Ревельский порт.
Кадриоргский дворец. Художественный музей Эстонии. Таллин.

В 1853 году за три вида Ревеля, исполненных по программе, и за «Вид С.-Петербурга от взморья» Боголюбов получил Большую золотую медаль, дававшую выпускникам Академии право на заграничную командировку.

Перспективно-видовые картины, подобные «Катанию на Неве» (1854, Третьяковская галерея), были только одной стороной творчества Боголюбова, ибо еще в Академии проявилась его склонность к другому, батальному виду живописи. К столетию Морского корпуса художник создал одну из первых своих баталий — «Афонское сражение 19 июля 1807 года». Начавшаяся в 1853 году Крымская война дала ему новый материал. Боголюбов издает «Альбом подвигов Черноморского флота в 1853 и в 1854 г.г.» и получает заказ от Николая I: исполнить семь больших картин из истории Крымской войны. Несмотря на военные действия, Боголюбова, офицера флота, выпускают в отставку и сразу же назначают художником Главного морского штаба.

В конце апреля 1854 года Боголюбов отправился за границу. Путь его лежал через Берлин в Дрезден. Он уезжал с твердым намерением учиться в Дюссельдорфе у известного немецкого пейзажиста Андрея Ахенбаха. Но в это время Ахенбах находился в Италии, и Боголюбов поехал в Брюссель и Антверпен. Здесь он подробно знакомился с живописью Рубенса и Ван-Дейка и усердно занимался натурными зарисовками кораблей, имея в виду царский заказ. Вскоре Боголюбов переехал в Швейцарию, где пользовался советами известного пейзажиста Калама, много путешествовал.

Этюды первых лет пенсионерства не были свободны от несколько условного колорита и говорят о том, что Академия дала Боголюбову не многое: чувствуется бедность и условность художественного языка, неумение схватить основное в пейзаже. Цвет воспринимается локально. Таков этюд «Женевское озеро близ замка Шильон» (1854), таков же «Синоп» (1856) — этюд, в котором локализация цвета особенно проявилась: оранжевое небо, синяя вода, а между ними фиолетовая полоса возвышенного берега. Пространство строится также условно. В пейзаже «Замок св. Ангела в Риме» (1859) передний план, выдержанный в коричнево-черных тонах, силуэтом выделяется на светлом втором плане, третий план тонет в голубой дымке.

Картина

А.П.Боголюбов. Ревельский бой 2 мая 1790 г.

Работы Боголюбова на натуре являются поисками собственного стиля в искусстве.

Из Швейцарии Боголюбов едет в Италию, где, переезжая из города в город, с большим прилежанием зарисовывает всевозможные колонны, капители и карнизы дворцов и зданий. Таким образом, доехав до Рима, где уже были его товарищи: Сорокин, Железнов, Максутов, Лагорио, Чернышев, Бронников, Давыдов, Кабанов и целый ряд других русских художников, — Боголюбов останавливается там.

Весной 1855 года Боголюбов вместе с товарищами по Академии ездил на этюды в Неаполь, Террачино, Палермо, Мессину, Сорренто и через Капри возвратился с ними в Рим. Результатом этого путешествия были картины: «Римская ночь», «Бурный вид о-ва Капри», «Вечер в Неаполе» и другие. «Вид Сорренто» Боголюбов написал с того же места, что и его замечательный предшественник Сильвестр Щедрин. «Дерзость была великая, — вспоминает он, — но я всегда обожал этого мастера и с любовью копировал его этюды в нашей Академии. Дело сначала не шло. Пришлось написать десять этюдов — и только тогда в Риме я мог окончить эту работу».

В Риме судьба свела Боголюбова с художником Франсуа, который познакомил его с работами французских пенсионеров академии «Villa Мedici». Это «разом сделало во мне переворот, — пишет Боголюбов, — и я стал вглядываться, как этот народ, выросший в школе Энгра, Руссо, Коро и прочих новых светил, тогда только открывших новую эру французского пейзажа, глядит на натуру».

Первая встреча с представителями французской реалистической живописи очень скоро дала свои результаты: Боголюбов «все больше и больше вдавался в простоту линий пейзажа, писал очень мало, но зато чертовски много рисовал и пером, и карандашом». Это помогло ему овладеть перспективой.

А.П.Боголюбов, «Записки моряка-художника».
1842, 1846, 1847, 1849, 1853–1854.
Из публикации Огаревой Н.В.

Молодечество
1842

Свеаборг, старинная шведская крепость, когда-то грозная, разбросан на каменистых островах, защищая проход в Гельсингфорс — столицу Финляндии. Рейд его глубок и удобен, вход же узок и лежит между рядами сильных батарей. После чего слева расположена крепость со всеми портовыми крепостными постройками. Все они старые по типу и применены к жилью по необходимости дать приют флотской бригаде. Матросы размещались по-экипажно на блок-шифах, для того устроенных, и небольшая часть на островах. Торговля здесь самая убогая. Селёдка да табак — «Якорь» и «Незабудка», очень подлые. Тогда курили трубку. Булочная тоже не хороша, так что всё возили из Гельсингфорса. Офицеры размещались в флигелях или казематах, переделанных в жильё, длинных и нескончаемых. Ядро централизации был флигель «Глагол», выстроенный в виде буквы «Г». В нём происходили всякие офицерские безобразия и бесчинства. Пьянство было всеобщее. Пили, конечно, водку анисовую, а кто побогаче покупали иногда канки, флягу в три бутылки, мадеру и херес жгучего свойства не хуже Соболевского (Ярославского). Был здесь клуб офицерский в Густав-Сверже. В нём плясали. По два раза в месяц давались плохие концерты и гнусные по стряпне обеды. Собиралась туда публика всегда пехтурой, ибо на весь город была только одна губернаторская карета, развозившая и привозившая почётных дам. Остров невелик, но всё-таки сборы были часа два, а мы, грешные, во дни слякоти и дождя езжали в клуб на вестовых. Мы с братом жили в новом флигеле. Это здание было поудобнее, хотя тоже с сквозным коридором и сильным сквозняком.

«Кому быть повешенным, тот не утонет» — говорит пословица. Так и со мною случилось. Любил я бегать на коньках. Вот только что затянуло рейд льдом гладким, как зеркало, как приходят ко мне мой товарищ и друг Эйлер и мичман фон-дер Рекке. Побежим в Гельсингфорс завтракать. Побежали. Ступили на лёд, тонкий и гибкий, он почти волной гнулся под ногами, а потому порешили не бежать рядом. Вдруг у меня ремень отстегнулся и стал попадать под конёк. Я остановился, исправил повреждение и только дал два-три бойких шага, чтобы догнать товарищей, — провалился под лёд. Вынырнул, начинаю пробовать выйти из полыньи, но лёд подламывается, и я чувствую, что начинаю тяжелеть. По счастью, товарищи оглянулись и, видя меня в проруби, подбежали. Эйлер догадался первый, ловко подкатил мне палку, за ним Рекке сделал то же, и тогда, кладя её плашмя на лёд, я разложил свою тяжесть на большую площадь, и Бог помог мне выкарабкаться, и я опрометью покатился обратно в Свеаборг. Пути было минут на 12-15. Достигнув берега, обледенелый, сбросил пальто, которое встало стоймя на снег, отвязал коньки, тут же их бросил и побежал домой. Руки мои трескались, и текла кровь, за ушами то же было. Брат мой, Николай Петрович, встретил меня в ужасе, но, придя в себя от радости, что жив, ничего другого не нашёл лучше, как вкатить в меня 2 стакана рому. Скоро я охмелел, сделался весел и лёг спать. Спал до 7 часов вечера и проснулся как встрёпанный, а так как вечером в клубе танцевали, то взял потогонную ванну со всех вальсов, галопов и полек, что избавило меня от всяких осложнений получить горячку, тиф или что другое. С тех пор я бросил бегать на коньках, да и хорошо сделал.

На Масленице устроили горы. Всё лучшее общество собралось кататься. В этом деле я тоже был мастак. Посадить почти на лету барыню на перед салазок и спуститься быстро, правя не руками, а ногами — составляло некий шик. Вот взял я поневоле толстую барыню, муж которой просил её прокатить. Как на грех, что-то подвернулось на самом сильном склоне горы и чебурыхнул я мою толстуху сперва на лёд, а потом в снег. Задний катальщик саней не удержал и въехал ей в ноги и тем помял достаточно. Но, конечно, ахов и охов не было конца. Капитан 2-го ранга Цыпит сказал адмиралу Балку, что я это сделал нарочно, и заместо веселья всю Масленицу я высидел на гауптвахте. Суд был, как видите, скорый и справедливый.

Да вообще Свеаборг был какой-то отпетый порт. Рассказывали, что во времена Александра Благословенного было здесь такое воровство, что в делах портового архива находится показание одного смотрителя экипажеских магазинов, де столь множество крыс развелось в оных, и эти бестии даже съели медную пушку 8 дюймового калибра. Были также сказания и такие: раз крысы съели живьём часового с ружьём и амуницией, возвращаясь с водопоя. А что крыс бывало много и в наше время, то и я о том свидетельствую, ибо, стоя в карауле у Морских ворот, видел, как целая серая масса плотно двигалась из одной подворотни магазина в другую, но часовых не трогала.

Кто живал в Свеаборге, тот непременно знал или слышал о «Золотой рыбке». Жил там подрядчик купчик Синебрюхов, и была у него, кто говорит, племянница, а кто — его побочная дочь. Но дело не в том, как она ему приходилась, а в том, что барышня была дивной красоты. Брюнетка с чудными чёрными глазами, таким носиком тонким, стройная, гибкая, словом — прелесть. А потому кто из молодёжи в неё не был влюблён! Делали предложения всякие лейтенанты и мичманы, но так как это была голь бездомная, хотя красивая и статная, купчина гонял всех влюблённых со двора. Но ведь не разом выдыхается любовь — надо на это время. А потому страдальцы ходили постоянно под её окна гулять и ловить чудный взгляд. А там, перед домом, стоял колодец, на окраину которого влюблённый упирался страдающим телом, и, когда кто-либо проходил мимо, он устремлял для приличия свой взор в тёмное глубокое отверстие. «Что вы там делаете, — спрашивал хоть бы начальник, — что вы там потеряли?» — «Я гляжу на золотую рыбку», — отвечал офицер. Предлог был нравственный, а потому дальнейших разговоров не было. Наконец, «Золотая рыбка» вышла замуж за командира фрегата Струкова. Тут она стала блестящей барыней, но Бог не дал ей счастья, вскоре Струков умер, и вдова поселилась в Гельсингфорсе.

Как-то раз у лейтенанта М.М. Филиппова была сходка, начали перебирать всё свеаборгское, и, когда речь дошла до «Золотой рыбки», то кто-то сказал: «Нет, теперь нашего брата она и видеть не хочет. Никого не принимает, и познакомиться с ней невозможно». — «А отчего же нельзя, пари держу, что можно». То же повторил и приятель мой Л.Л. Эйлер. «Но что бахвалитесь, — закричало всякое мичманьё и лейтенантство, — выгонит по шее дураков — и всё дело тут». Спор пошёл хуже и хуже. Ударили пари о трёх ханках мадеры, водки и портвейну. Надо было действовать. И порешили мы так — надели вицмундиры и в одно прекрасное воскресенье поплыли к мадам Струковой, шли бодро до звонка двери, подошли — оробели, стали совещаться. «А вот что, — говорю, — мы взойдём, и я скажу: «Позвольте вам рекомендовать моего приятеля Эйлера», а ты в свою очередь скажешь — «Представляю Боголюбова!». Нас впустили. Вышла барыня, не сконфузясь, мы повторили условную речь. Она мило расхохоталась. Ободрившись, тотчас же мы ей рассказали о нашем пари, не упоминая о его количестве и качестве, смех удвоился, после этого надо было вещественное доказательство, что она нас точно приняла и не выгнала. «А вот что, господа, я вижу, вы люди весёлые, завтра у меня соберётся несколько барышней, будут также знакомые из Свеаборга, а потому приходите пить чай и повеселиться». Всё это нам было очень на руку. На другой день мы очень приятно провели у неё время, и так как в Свеаборге наутро всё уже знается, что делалось обитателями, то пари было выиграно и распито в самом весёлом кружке.

Картина

Василий Худяков. Субиако. 1858 г.
Кадриоргский дворец. Художественный музей Эстонии. Таллин.

Василий Григорьевич Худяков (1826-1871), друг А.П.Боголюбова.
С картины Худякова «Стычка с финляндскими конрабандистами» начинается опись коллекции создателя Третьяковской галереи — Павла Михайловича Третьякова.

В том же Гельсингфорсе зимовал лет 7 тому назад 16-й экипаж, имея командиром Римского-Корсакова, впоследствии директора Морского кадетского корпуса. А корабль именовался «Коцбах», но так как в экипаже офицерство было почти сплошь пьяное, то и получил прозвище «Плавучего кабака». Ревизором на корабле был лейтенант Александр Семёнович Эсаулов, тоже не дурак выпить. Вот раз Римский-Корсаков посадил Эсаулова с собой в коляску, и едут они по Скатуден для осмотра работ по кораблю. Дело было осеннее. Проезжая городом, Корсаков, будучи знаком со всею аристократией города, кланяется графине Армфельд. Эсаулов сидит и не берётся за козырёк фуражки. Едет другая дама, тот же поклон Корсакова и неподвижность Эсаулова, едет ещё третья и четвёртая. Наконец, когда коляска наткнулась на пятую даму, Корсаков вознегодовал и, обращаясь к Эсаулову, спрашивает; «Кто это была первая барыня, которой я кланялся как вашей знакомой?» Ответ был: «Просвирня, а вторая дьячиха, а третья жена шкипера, и всем им я отдаю вежливость, моим дамам вы покланялись». — «Ну, ступай долой из коляски и плетись за мной по грязи!» И выбросил нашего Александра Семёновича в поколенную лужу...

1846

Теперь служба моя при адмирале давала звание флаг-офицера9, так что поход 1846 года я уже совершил на 110-пушечном корабле «Император Александр I». Проплавали обычным образом, пришли на зимовку в Ревель. Адмирал поселился на Нарвском форштадте. Следовательно, и я нанял вышку поблизости. Здесь жизнь была другого сорта, и товарищество изменилось против кронштадтского. Дурасова все уважали, начиная со старика графа Гейдена, а потому опять дом его был центром общественной жизни.

К Рождеству я уже имел много знакомых между баронами, графами и дворянами города Ревеля. Весь город давал балы и вечера, весьма аристократические. Попал я туда через г-жу Кнорринг, женщину, занимавшуюся художеством, с которой я очень сошёлся и начал работать очень усердно. Писал зимы с натуры, рисовал Ревель с его старыми башнями, даже написал два портрета. Сходство я всегда схватывал, что показывает моя способность делать карикатуры, которых сделал массу в жизни. Вообще зимовка в Ревеле меня вдохновила так, что, будучи уже в Академии художеств, я нарочно сюда приехал, чтобы писать виды его на программу Первой золотой медали. В сентябре было здесь крупное событие. Это похороны нашего славного первого кругосветного мореплавателя, директора Морского корпуса адмирала Ивана Фёдоровича Крузенштерна. Умер он в своей мызе Ассе. Печальная церемония началась на Петровском форштадте и шла в Вышгородскую лютеранскую церковь, где он и погребён. Его встретили все три экипажа зимующих здесь кораблей. Войском командовал мой дивизионер А.А. Дурасов.

Кирка эта — Пантеон остзейского края, ибо там хоронятся именитые дворяне. Алая кирка с высоким шпилем в нижнем городе не такая древняя (Св.Олая — Олевисте — вновь отстроена после пожара к началу 40-х годов XIX в.; одна из древнейших церквей в Таллине и в Европе. — Прим. В.И.). В ней в наше время валялся высохший труп бедного герцога Де Крома (ошибка А.П.Боголюбова; герцог де Крои, захоронен в таллинской церкви Нигулисте. — Прим. В.И.) в парике и камзоле времён Луи XV. Кто только не издевался над ним! Лежал он в склепе без оконных стёкол, и когда его мочил дождь, ктитор церкви ставил труп к окну дыбом просушиться. Лежал он, говорят, без дна и покрышки за долги. В силу закона лишался он погребения, пока его родня не уплатит. Теперь это пугало убрано, слава Богу, хотя законы русские ещё не введены сполна.

Такие уродства долго ещё жили в других городах Курляндии. ... Например, в Риге (Лифляндия. — В.И.) читались годов 30 или 25 тому назад с балкона ратуши положения городские и между прочим о том, что прислугу возбраняется кормить более трёх раз в неделю рыбой-лососиной. Тогда как уже давным-давно она стала так дорога, что и бюргер, и помещик-дворянин не ел её и раза в месяц из экономии. То ли дело немцы! Взяли Эльзас и Лотарингию — и в месяц все улицы уже были написаны по-немецки, и официально язык стал тот же. Хочешь достать что-либо, так будь немцем волею или неволею. А мы, грешные, вот уже более 250 лет ходим около этого народа, надев перчатки. Грех сказать про остзейское дворянство, что они не послужили России верою и правдою. Много они дали нам славных деятелей, героев и имён почётных, а потому отчего им не выдумать нарочно почётных привилегий. Но холоп этих рыцарей — расплодившийся бюргер их обворовывал, сделался теперь силою края и хочет быть берлинцем пуще дворянства, сочувствуя Бисмарку и даже жалуясь ему на наше правительство. Вот это-то хамское уродливое племя надо было бы совсем сравнять с честным чухонцем, которого они эксплуатируют. Но у нас всегда были полумеры везде и во всём.

Вот что рассказали про И.Ф. Крузенштерна. Когда Крузенштерн был волонтёром в английском флоте, какой-то юный англичанин задел сильно самолюбие русского офицера в людной сходке, почему Крузенштерн вызвал его на дуэль. «Джон Буль» ответил ему, что дуэль не в привычках джентльмена. «Ну, а как же мне смыть нанесённую обиду, ежели вы не хотите извиниться? Вы трус!» — «Требуйте что-либо другое, и я готов доказать, что нет». Крузенштерн выдумал следующее. Положено было достать две гранаты, начинённые порохом, приложить к ним станины и дать каждому из обиженных по фитилю, чтобы они их зажгли и не бежали от них, но шли медленно, считая шаги по секундомеру. Такая дуэль состоялась. Крузенштерн бодро подошёл к своей гранате, выбранной полюбовно, зажёг её, и на пятнадцатом шагу последовал взрыв совершенно благополучно. Англичанин, не дойдя до своей шагов пять, побежал обратно и был за то сильно избит боксёрами-секундантами, а Ивана Фёдоровича понесли с триумфом в таверну, где все ожидали конца поединка.

Оканчивая зимовку в Ревеле, я заготовил порядочный склад всяких картин, которыми убрал свою каюту и товарищей, но так как мы помещались на кубрике, где света Божьего не было, а только одна сырость, то к приезду в Петербург некоторые сильно почернели. По выходе в море раз в кают-компании во время штиля офицерство наше развеселилось, и я начал лаять собакой, изображая сердитую и, наконец, вой, когда её бьют. Адмирал, каюта которого была над нами, в это время сидел у окна и, услышав лай пса, позвал камердинера Стёпу и спросил его: «Да разве на корабле есть собаки и у кого?» — «Да это наш адъютант потешается, Ваше превосходительство, он и петухом очень хорошо поёт, уткой крякает и осла представляет». — «А-а, не знал, ну пусть его тешится». Когда я пришёл к вечернему чаю, добрейший Александр Алексеевич говорит мне: «Знаете, вы так хорошо залаяли, что я просто удивился. Не знал за вами этого нового художества, да и отчего же вы прежде не лаяли и не веселились?» — «На кубрике, у мичманов, это я давно слышал. Ваше превосходительство, — заявил капитан Струков, — но здесь господин Боголюбов забылся, и, надеюсь, этого больше не будет». Таким образом, я съел гриб очень горький.

1847

Возвратясь снова в Кронштадт на зимовку, стали жить со старыми приятелями опять приятно и весело. Но вот случилась и невзгода. Наша командирша м-м Беллинсгаузен, не знаю почему, нашла во мне большую перемену в обращении с её дочерьми и племянницей, хотя я весьма был сдержан вообще, и не стала меня принимать у себя в доме на вечера. За ней последовали и подчинённые, так что я очутился в опале. Кроме меня остракизмом наказали ещё пятерых из нашей удалой компании, так что мы ещё более сблизились и зажили ещё веселее в своём кругу. Доискаться причины невзгоды было не трудно. Я надоел всем карикатурами и передразниваниями. Горковенко и Опочинин писали мадригалы всякие, Баженов Саша сплетничал много и прочее. Оно и точно. Вот некоторые стишки доморощенных поэтов.

Про командира транспорта «Пинега» Сарычева сложилась следующая песнь, которая жила долго на баке в часы досуга:

А как шёл транспорт «Пинега»
В виду Сойкиной горы...
Паруса белее снега
Аль берёзовой коры!

На Кудрявого, капитана 2-го ранга, тоже командира транспорта, сложили:

Там, где с почестью и славой
Дрался храбро Повольской,
Ныне транспортом Кудрявый
Ходит с салом и пенькой.

У адмирала Беллинсгаузена был личный адъютант Нил Вараксин, длинный, как брамстеньга, и неумный. Его сделали командиром дрянной адмиральской яхты «Павлин» — сейчас же явилось четверостишие:

Кронштадт наш чудо произвёл,
Какого не было в помине.
Уж ныне по морю осёл
Преважно ездит на «Павлине».

Прошлым летом главному командиру, имевшему дачное помещение в кронштадтском Летнем саду, пришла фантазия выстроить беседку для отдыха и дать ей форму корабельного юта. И вот новая поэзия А.С. Горковенко:

В конце большой аллеи
Поставлен корабельный ют,
То пресловутого Фаддея
Именитая затея —
Дать от дождя гуляющим приют.

Коснулись и барынь. Госпожа Александровская, хорошенькая блондинка, жена командира форштадта, уехала на зимовку в Ревель. А.С. Горковенко где-то сказал экспромт:

Молодцу ли, красной деве ль,
Всем приятно ехать в Ревель10.


1849

Сходили на Ревель на пробу машины, и стали поговаривать, что пароход идёт в океан. Но всё это было втайне, и только за две недели до отхода узнали, что идём на остров Мадейру с герцогом Максимилианом Лейхтенбергским для его здоровья. Контр-адмирал Шанц, бывший строитель парохода и командир, ему сопутствовал в качестве начальника. А также назначен был при особе герцога князь М.П. Голицын, адъютант кн. Меншикова. Свита Его Высочества состояла: два адъютанта — кн. Багратион с супругою и гр. Ожеровский, секретарь и друг герцога Е.И. Мюссар, тоже с молодой и красивой женой, доктор Фишер и камердинер Баумгартен. Адмирал Шанц взял тоже свою адмиральшу Зельму Карловну (Шельма Карловна, как он сам произносил) и дочку семи лет — Онейду.

Плавание было объявлено в Кронштадте. Пошли всякие толки и россказни. Зависть к нам была громадная, ибо редки были плавания заграничные и дальние. Через три или два года посылались в Камчатку транспорты да и всё тут. А потому сходить в Свинемонд или Киль считалось уже важным плаванием. В это время спустили со стапеля первый русский винтовой пароход «Архимед». И на него смотрели как на чудо, но недолго он буравил воду, а как погиб — расскажу после. После меланьиных сборов, то есть долгих и скучных, назначен был день отплытия. В сумерки прибыл из Петергофа царский пароход «Невка» с Его Высочеством и свитой, и тихим ходом, пройдя Малый рейд, где мы стояли, вышли на Большой и скрылись в мраке ночи от злополучного Кронштадта...

1853

Натурный класс в Академии я посещал только вечером. От пейзажистов в наше время не требовалось знания фигуры, и в дневной мы не ходили. Ходил слушать лекции конференц-секретаря Григоровича об изящном искусстве, но он читал их очень не толково, так что по этой части я ничего не приобрёл. Но настало время весеннее, надо было идти на конкурс, то есть на жизнь или на смерть, на Первую золотую медаль, чтобы быть пенсионером Академии.

Куда ехать, где искать впечатления? Бывал я на Иматре в Финляндии зимой, меня она очень пленила. Вот я туда и отправился, прожил три недели на озере Сайме, из которого берёт начало река Вокша. Написал несколько этюдов, опустился к порогу Иматры. Но всё это было так трудно, что я упал духом. Перебирая себя по всем костям, я всё-таки додумался до того, что мой элемент — корабли и море, а пейзаж дело второстепенное, почему порешил ехать в Ревель. Попал в разгар холеры, которую я очень не любил. С неделю не знал, куда сесть. Наконец, случился шторм, выбросило транспорт «Свирь» к Екатериненталю, и сюжет был найден.

Сделав рисунки и этюды, я приехал в Петербург, хотя тоже холерный, но на людях и смерть красна, а потому уже не беспокоился, принялся работать с жаром и пылом. «Буря» моя была уже скоро готова. По системе Айвазовского написал сразу, отчего через год резко почернела, потом написал ещё «Утро в Ревеле» с военным кораблём на рейде и видом города в фоне картины. Пришёл ко мне ревельский магистр барон Мейндорф, генерал-адъютант. Его привёл Пётр Карлович Клодт. Увидев картину, очень был ею доволен, бурю забраковал и купил красивый, по его выражению, восход солнца.

Обе эти картины с этюдами я выставил на экзамене. За какую из них меня наградили, до сих пор не знаю, и, к величайшей радости, в том же трактире «Золотой якорь» узнал от вахтёра Евреинова, что я пенсионер!25 Надо было видеть эту молодёжь в момент ожидания! Кто плакал от злости, что провалился, кто плакал от радости, кто недоумевал потому, что вести были неполные, был ещё второй обход профессоров, но в конце концов всё улеглось. Почему-то здесь попал приказчик с Кронштадтской пристани, с парохода «Виктория», начал он ко мне приставать, чтоб я сделал его портрет, и всё орал «Виктория» и «Виктория», ставя бутылки шампанского одну за другой. На другой день я узнал, что получили Первые золотые медали следующие мои товарищи: живопись историческая — Бронников, Вениг, Кабанов; пейзаж — Боголюбов, Давыдов; баталический жанр — Максутов...

Примечания:

9 Звание лейтенанта флота Боголюбов получил 7 апреля 1846 г.
10 В частной коллекции в Москве имеется небольшая акварель Боголюбова «Вид Ревеля» 1848 г. На полях рукой Боголюбова начертаны эти слова. Возможно, он её исполнил для А.С. Горковенко как подарок другу.
25 Совет Академии художеств 24 сентября 1853 г. присудил Боголюбову Большую золотую медаль за картины «Вид Ревеля от Екатериненталя. Буря», «Вид Ревеля с острова Карлос», «Вид Ревеля. Утро» и «Вид С.-Петербурга с взморья в лунную ночь», а 27 сентября — звание художника первой степени.


> В начало страницы <