"БАЛТИКА"

МЕЖДУНАРОДНЫЙ
ЖУРНАЛ РУССКИХ
ЛИТЕРАТОРОВ

№4 (3/2005)

ПРОЗА

 

САЙТ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ В ПРИБАЛТИКЕ
Союз писателей России – Эстонское отделение
Объединение русских литераторов Эстонии
Международная литературная премия им. Ф.М. Достоевского
Премия имени Игоря Северянина
Русская община Эстонии
СОВЕРШЕННО НЕСЕКРЕТНО
На главную страницу


SpyLOG

Герман Дикарев (Таллин, Эстония)

Умереть в Италии
(Рассказ)

1

Ах, прекрасная Италия!.. А сам лежит на медицинской кушетке, только что сделали кардиограмму. Но предчувствия смерти нет, легкомысленно хорохорится, что если все-таки и загнется, то похоронят в Италии. Не слабо. Которые в России родственники, их будут почтительно допрашивать, что уж не знаменитый ли художник ваш почивший, а иначе чего в Италии. А я как раз художник, но не знаменитый, а так. Знаменитым быть не только не красиво, но и не каждому по плечу... И тут открылась дверь, и вошла Бадолати. Я еще не знал, что это Бадолати, я думал женщина и женщина, пришла к подруге поболтать и выпить кофе. (Итальянским врачам ни болтать, ни пить кофе некогда!)

Потом Верунчик, дочь, стала говорить, что врачиха, снимавшая кардиограмму, была недостаточно опытной и вызвала подругу посовещаться, но я как человек, дольше живший и прочитавший больше книг, сразу верно вывел, что дело не в опытности (при взгляде на мою кардиограмму любая медсестра, окончившая медучилище на одни тройки, сейчас же скажет, что дело пахнет керосином), а просто врач, снимавшая кардиограмму, была научный работник, у нее своих коек не было и она вызывает человека, у которого эти койки есть.

Бадолати вошла, и ей без лишних слов была показана моя кардиограмма. Она бросила мимолетный незаинтересованный взгляд на меня (таких у нее до меня были уже десятки, и после меня будут еще сотни), профессиональным взглядом прошлась по кардиограмме. Прошлась и сказала свое слово. А слово врача-кардиолога это особое слово, это слово — закон, оно резкой чертой делит жизнь человека на «до» и «после».

Еще только десять минут назад я лихо мчался на моторине, обхватив необъятный живот Рикардо, а мог эти сто метров до ospidale пройти и пешком, а мог, если бы пожелал, и пробежать, показав неплохое для себя время в пять минут. Но теперь, когда слово было произнесено, я уже не имел права самостоятельно перебраться с кушетки на каталку, и меня два санитара с волосатыми руками и свирепыми итальянскими физиономиями бережно переложили на эти полметра, ибо, молвив свое слово, врач брала на себя ответственность за мою жизнь, и ей вовсе не улыбалось, если я вдруг откину копыта — сердечники народ чрезвычайно коварный; вот он идет как ни в чем не бывало и вдруг хватается за сердце, и валится наземь, и готов — приказал долго жить. Нет уж, пусть-ка лучше лежит и не шевелится.

И вот уж мимо меня понеслись белые больничные стены, лифт вниз, машина с красным крестом вжик! — и снова лифт, но уже вверх, и снова мимо меня несутся белые больничные стены, на которых я с некоторым удивлением успеваю заметить рамочки с Мане. А вот и моя палата. Я огляделся и нашел, что она ничем не отличается от палаты в больнице скорой помощи в Таллине, где мне пришлось лежать по случаю обширного инфаркта еще в советские времена. Но в окошко была видна пальма! И еще — я был в палате один, а остальные койки были тщательно заправлены. Вот она, буржуазная медицина в действии — за все надо платить, цены сумасшедшие, ну и нет желающих подлечиться. А у нас при советской власти разве стояла бы койка в кардиологии пустой хотя бы и полчаса? Да сейчас бы главврача отвели в соседний кабинет и расстреляли.

А ко мне в палату стали стремительно врываться медицинские сестры; одна снимает кардиограмму, другая меряет давление, третья температуру, а четвертая берет кровь на анализ. Все они смуглы, черноволосы, подвижны, на меня поглядывают с интересом — русский! «На нас девчата смотрят с интересом» — песня такая была еще в довоенном кинофильме «Танкер «Дербент». Мне чрезвычайно нравятся итальянские женщины, главное их достоинство я нахожу в том, что все они ниже меня ростом, то есть не выше 165 сантиметров.
Видит бог, я не хотел ехать в Италию. Сейчас на меня замашут руками, а может быть, и забросают каменьями, мол, русский художник — и не хочет ехать в Италию! Ну, положим, художником меня на всей земле называет только один человек — я сам; а русский... если русский, так обязательна тоска по Италии? Нет, разумеется, я мечтал побывать в Италии, но как? — вообще. Когда по телевизору показывают кусочек Италии, то меланхолично думаешь, что какое это счастье — прокатиться по Италии, подышать ее воздухом, но потом и одернешь себя — нищие ведь не путешествуют по Италиям, нищие сидят дома. Но вот дочь обосновалась в Италии, появился шанс побывать там. Не вообще, а сугубо конкретно. Конкретно к этим людям, Рикардо и Вере.

Рикардо я не знаю, но как благовоспитанный порядочный человек должен предполагать, что это тоже просвещенный интеллигентный человек, пока он не докажет мне обратного. Тут даже и большой фантазии не требуется, уж если я, простой советский человек в условиях тоталитарного Советского Союза сумел подняться до терпимости и уважения чужих свобод, то можно себе представить, на какую высоту интеллектуального развития мог подняться человек, вся жизнь которого прошла под благословенным солнцем одной из самых развитых и покойных европейских стран, где все предуготовано для твоего развития, где первую клубнику, по уверению наших демократов, начинают продавать не в июле, а с пяти часов утра, в то время как нам приходилось буквально за всем гнить в очередях, ну и времени особо развиваться, конечно, не было.

Веру же я знаю хорошо и, если бы она жила в Ярославле, да даже и в Москве или Ленинграде — Санкт-Петербурге, я бы ни за что к ней не поехал, но в Италию... Тем более, что они оба очень обижались, что я все не еду и не еду. Главное, они никак не могли взять в толк, почему я все-таки не еду, ведь буквально нет никаких препятствий. Тысячи и тысячи русских людей готовы только одним глазком взглянуть на Италию, чтобы потом спокойно и умереть, а он все не едет и не едет.

Жена тоже вносила посильную лепту в выталкивание меня в Италию. (А ей-то чего?) Она ходила и зудела в пространство, что как это может быть, что человек не хочет ехать в Италию, если кому сказать, то никто не поверит. Сама она была в Италии два раза. Один раз купила тур и две недели провела на Адриатическом побережье в небольшом курортном местечке вблизи Венеции. Вернулась сама не своя — говорить может только об Италии, стены своей комнаты увешала видами Италии, вино теперь признает только итальянское, пристрастилась к пицце и макаронам с сыром и приобрела богемную привычку всякую еду запивать простой водой — якобы так принято в Италии. А еще Венеция, куда ее возили на экскурсию, про Венецию лучше уж и не упоминать...

Поэтому, когда дочь пригласила нас на Рождество, у нее не было никаких сомнений — только ехать. Я тоже было собрался и даже прокричал в телефон, что еду, но походил, подумал и раздумал. Да хотя бы вот — а куда деть моего лучшего друга Данилу? Не с собой же везти, его и не пустят без всяких прививок и карантинов. Сколько было обид и разочарований!.. Ведь ты же согласился! Ну и что, а потом раздумал, разве так не бывает?.. Ну вот что ты за человек, разве можно с таким человеком иметь дело?

А Рикардо впал прямо в бешенство, когда до него дошло, какой я ненадежный человек. Ну это понятно, итальянский характер. Разве я стал бы впадать в бешенство, узнав, что кто-то не хочет ко мне приехать? Нет, я бы послал ему приветственную телеграмму.

Тамара присовокупила к зимним каникулам какие-то отгулы и укатила в свою любимую Италию на целый месяц. Я этот месяц провел тоже очень хорошо: гулял с Данькой, смотрел телевизор (все эти «Покровские ворота» и «Иронию судьбы»), читал и размышлял о вечном, потому что все равно помешать мне никто не мог. Вернулась слегка обалдевшая от обилия впечатлений. Как живут, как живут! Она несколько раз принималась перечислять комнаты их скромного жилища, но каждый раз сбивалась и выходило по-разному. А меня разбуди среди ночи, и я тотчас отрапортую, что у нас три комнаты. А какая роскошная машина, стоимостью в 80 миллионов итальянских лир, а какую шубу Рикардо подарил Верунчику за 29 миллионов (но носить ее практически невозможно, потому что всегда тепло), а сколько у нее золота... А когда поднимаешься по лестнице к ним на второй этаж, то лестница эта, оказывается, вся из чистого мрамора, а чистота такая, что она не удержалась и погладила ступеньку ладошкой. Вазы с цветами и картины. Это все еще только лестница. В самой квартире все полы устланы коврами, стены увешаны картинами и гобеленами, в каждой комнате по телевизору и два туалета! Но что не поддается никакому описанию, так это их балкон площадью в 140 квадратных метров — в два раза больше, чем вся наша квартира. И все эти метры уставлены кадками, в которых произрастают самые настоящие лимоны и другие заморские фрукты. Сели пить чай, в магазин за лимоном бежать не нужно, нужно выйти на балкон и сорвать фрукт. Каково? Но и это еще не все, в углу среди вечнозеленой заросли притаилась белая женщина почти в натуральную величину, у которой из этого места может бить фонтан! И это тоже еще не все, потому что в другом углу стоит бассейн с чистой голубой водой. Ни в сказке сказать, ни пером описать. А если, например, придут гости и потребуется сыграть в бридж, то из шкафа достается специальная скатерть, которая служит только для этого, для игры в бридж, на другой скатерти или на клеенке играть уж нельзя. А я и умею только в дурака.

А как он готовит! Рикардо, имеется в виду, Верунчик ни к чему не прикасается, он носит ее на руках, да и по итальянским законам приготовление пищи есть дело сугубо мужское. Значит, на раскаленную сковородку кладутся куски мяса, а когда они подрумянятся, на сковородку плескается настоящее итальянское вино — все шипит, все шкворчит, а кухня окутывается то ли дымком, то ли паром, в общем, бой в Крыму, все в дыму, и ничего не видно. Можно ли после таких живописаний не поехать в Италию?

На фоне всех этих излишеств как-то незамеченными прошли неуверенно-робкие замечания Тамары, что в общем-то было голодно, еда была невкусной и тяжело давались каждодневные застолья глубоко заполночь. Мне бы удивиться и пораженно воскликнуть — как так? — но за дымами я как-то пропустил мимо ушей эти ее замечания, хотя, как оказалось, и запомнил. В общем, Тамара была умилительно поражена, до этого такое она видела только в кинофильмах. Чистый опрятный городишко, в январе можно ходить в хороших туфлях; если куда надо съездить, то у подъезда стоит всегда наготове роскошный автомобиль; в каждом туалете есть биде — какой женщине это не понравится?! А Рикардо? А что Рикардо? Конечно, у него сложный характер, а у кого не сложный? Вот у тебя не сложный? То-то... Затушевала все, навела глянец, как на тех фотографиях, что привезла, сидит благостная и довольная... И я воспылал — поеду! Да и как можно не ехать — ведь Италия! Это даже и удивительно, что судьба вдруг под занавес сделалась ко мне милостивой, предоставив возможность увидеть Италию. Не Финляндию, не Занзибар, а сразу Италию. Как апофеоз, как заключительный мажорный аккорд жизни. Разве к моим самым дорогим людям судьба была так милостива? Мама умерла в страшных мучениях на нашем диванчике в Угличе; единственно, где она была, это Москва, куда ее возили на бесполезную операцию. А бабушка тихо угасла на том же диванчике в 44-м году холодная и голодная — какая же Италия? И теперь они смотрят на меня сверху и тихо говорят: «Ну и дурачок же ты у нас, ему предлагают съездить в Италию, а он чего-то раздумывает».

Но я поеду в Италию летом: а море, а солнце, а фрукты — какая же Италия без всего этого? Как, наверно, хорошо войти в нашу промозглую зиму, вволю прокоптившись на итальянском солнышке и накупавшись в Средиземном море. И я, отбросив все сомненья, прокричал в трубку, что еду, решился. И показалось мне, что большой радости при этом известии Верунчик не выказала, но я знаю за собой, что я мнительный. Через некоторое время получил письмо из Италии с официальным приглашением, а Верунчик позвонила и сказала, что теперь я уж не могу вдруг передумать — за это приглашение заплачены деньги, и немалые, 200 тысяч. Цены у них, у-у...

Все, Рубикон перейден, теперь только вперед, только за визой в посольство и в кассу за билетом. Но есть тонкость. Тонкость эта — деньги. Если они благополучно работающей, плюс получающей пенсию Тамаре выслали на дорогу 250 долларов, то мне-то они пришлют обязательно — все знают, что на одну пенсию много не разъездишься. Но Вера стала часто звонить уж непосредственно мне и настойчиво интересоваться, сколько стоит билет в оба конца, как будто это не она сто раз уже летала этим маршрутом. Когда она позвонила в третий раз, я понял, что дело не чисто, вспылил и прокричал в трубку, что мне никаких денег не надо, а Тамаре я сказал, швырнув трубку: «За свой счет поеду помирать в эту Италию». Почему я так сказал?

Да, деньги у меня были. Когда я пять лет назад уходил на пенсию из котельной, то мне на банковский счет положили 15 тысяч крон. Помню, как я был растроган и умилен! Это наше родное эстонское правительство... Но вот по радио мне рассказывают, что чиновник министерства получил 170 тысяч, но не обрадовался, а посчитал, что мало, и подал на министерство в суд. Вот суки, сказал я... Эти пятнадцать тысяч я не стал транжирить, а стал жить на одну пенсию, зная из опыта жизни, что иметь запас денег никогда лишним быть не может. Теперь эти деньги пригодились.

Летел через Вену. Знающие люди предупредили, что в Вене я побегаю. И я таки побегал с вытаращенными глазами — до отлета самолета во Флоренцию всего час, а я не могу найти свой причал. Рассердился. На «зеленых». Им бы только залезть на трубу повыше да приковаться цепями к атомной подводной лодке, а что тут в самом центре Европы настоящее экологическое бедствие — их не волнует. Обошлось. Итальянский самолет тоже был полупустой. Сравнил и нашел, что в австрийском самолете все было тоньше: и еда, и стюардессы. Над Адриатикой летели уж в синих сумерках, хорошо были видны кораблики в море и прибрежные огни. Италия, постоянно задействованный праздник земли, ее улыбка... Да, но почему я был так легкомысленен и подчистую съел кормежку в обоих самолетах, а ведь мне сейчас предстоит испытать на себе всю мощь итальянского гостеприимства, и что, интересно, скажет Рикардо, когда я стану поочередно отказываться от всех этих лазаний и спагетти?

Первый ляпсус допустил прямо в аэропорту Флоренции, я равнодушно, как в какой-нибудь «Запорожец», уселся в предложенный мне «Форд-Скорпио», а по всем законам гостеприимства мне надо было воздеть руки и прокричать, что ведь первый раз в жизни поеду на такой роскошной машине. Но все дело в том, что машиной меня удивить трудно — в Таллине столько машин, что некуда плюнуть. Эстония по автомобилям вышла на первое место в мире. Насидевшись при советской власти в честной бедности, теперь все покупают и покупают. Если раньше при частном домике хотя бы и в Хийу можно было увидеть один-два автомобиля, то теперь уж три-пять.

Да и чувствовал себя неважно, устал, болела голова, и вообще в это время я уже обычно сплю. Дочь, конечно, поинтересовалась, как я себя чувствую, но я постеснялся открыться — хорошо. Ну тогда вперед, раз хорошо. И мы помчались во Флоренцию. (В Вене никто не говорит Флоренция, все говорят Флоренс, имейте это в виду.) Минут через десять остановились: оказывается, мы уже в центре Флоренции около железнодорожного вокзала. Вылезаем.Что случилось? Ничего не случилось, просто надо перекусить в Макдональдсе. Как перекусить, а куда же тогда мы денем тот парадный ужин, что ждет нас дома?

У нас в Таллине тоже Макдональдсы есть, но я к ним не подхожу (цены!), брошу издали вороватый взгляд — так увижу, что сидят два человека. Итальянский же Макдональдс был переполнен молодежью, было шумно и замусорено. Все эти парни и девушки чувствовали себя вольно и раскованно, на секунду мне показалось, что я смотрю черно-белые кадры итальянского кино пятидесятых годов. Как, неужели все эти люди есть чистокровные итальянцы, а я сижу в самой настоящей Италии? Вон та крошечная девушка с тряпкой в руке, что убирает посуду со столов, она и есть итальянка? А этот негр, что метет пол, он тоже итальянец? А потом мы долго колесили по Флоренции, демонстрируя мне в темноте все эти Санта Кроче да Мария. А мне уж совсем плохо, но сказать об этом я не решаюсь — если ты болен, то сиди дома, а не шляйся по свету. Наконец вырвались из теснин улиц и со скоростью сто пятьдесят километров в час помчались в город Пизу. Куда, куда? Да, в итальянский город с русским названием, из которого богобоязненные итальянцы выкинули одну букву, и получилось то, что получилось. В Пизе тоже не сразу поехали домой, а долго петляли по улицам, показывая мне достопримечательности. Но вот остановились, и мне было предложено вылезти.

Подводят к витрине. И что же я там увидел? — увидел там свою картину, к которой была прикреплена белая картоночка с циферками. Вот так, ни больше ни меньше — моя картина выставлена на продажу в самом центре Италии и спрашивают за нее сумасшедшие деньги — 460 тысяч итальянских лир. Не в Америке, не в Швеции, не в Береге Слоновой Кости, а в Италии, мекке всех художников. Ах, если бы еще и купили! Помирать не нужно... Да, но почему ты не поставил на ней свою «фирму»? — спрошено было у меня строго. Я стал долго и путанно объяснять, что это в сущности не моя картина, а всего лишь копия, но меня слушать не стали, а предупредили, чтобы в следующий раз «фирма» (подпись) была обязательно. Италия, с этим у них строго.

Наконец мы дома. Трехэтажный аккуратный домик, квартира на втором этаже. Мраморная лестница, картины и вазы. Меня водят по квартире, весьма незавуалированно ожидая ахов и всплескивания руками. Я и ахаю, причем совершенно искренне. Да и как тут не ахнуть, если тебя подвели к некоему агрегату, дернули за ручку, и из крана в подставленный бокал полилось пиво. (А мне там, на севере, представлялось, что в Италии не знают пива — какое же пиво, если вина залейся!) Выпили по бокалу. Хорошо. Это камин, это телевизор (чуть поменьше камина), это морозильная камера с мороженым. В саду белая обнаженная женщина, повернули кран — ударила струя. Жалко, что уже напились пива. Но что на самом деле восхитило и изумило меня — в гостиной на самом видном месте в дорогой рамке висела моя картина. По-настоящему моя, от задумки до последнего мазка. Пройдет пятьсот лет, специалист найдет и обомлеет: «Товарищи, скорее все сюда, найдена картина неизвестного художника. (Вычитал в каком-то пособии, что современные краски осыплются через 70 лет.) Видите снег, предположительно, Скандинавия... а, да, тут написано по-русски. Товарищи, найдена картина неизвестного русского художника». А это вид Таллина, площадь Победы в советское время с кафе «Москва» и агентством Аэрофлота. Верунчик повесила, чтобы ей напоминало родные места, она ведь и родилась в Таллине. До чего славная девочка.

А меня таки и не хотят признавать художником, все держат за обыкновенного человека. Некоторые даже так говорят: «Это еще что такое, он себе накупил красок, кистей, загрунтовал холст, что-то там намалевал, а мы теперь называй его художником. Нет, миленький, ты сначала поступи в институт имени Репина (а тебе туда никогда бы не поступить, потому что ты пишешь с ужасными ошибками, и тебе бы никогда не написать вступительный диктант), окончи его, заимей собственную мастерскую, вступи в Союз художников, напиши такую картину, чтобы ее повесили в Третьяковке или купили на аукционе Сотби за десять тысяч долларов, вот тогда и требуй, чтобы тебя называли художником. А так всякий накупит кистей и красок, а мы должны кувыркаться».

Наутро (воскресенье!) парадного завтрака по случаю приезда дорогого гостя тоже не было. Завтрака как такового вообще не было. Сначала Рикардо выпил кофе, мне тоже предложил чашечку капуччино, подгребла сонная Вера и тоже выпила кофе, все это как бы между прочим. И у меня закралось тяжкое подозрение, что в Италии вообще не существует института завтрака, ну там кофе со сливками, булка с маслом, сыром и колбасой, и все это на чистой белой скатерти, чтобы радио играло хорошую музыку, а вы разгадывали кроссворд в «Огоньке». Этого я не понимаю, зачем себя обкрадывать.

Но зато прямо сегодня, что называется, с корабля на бал, едем на пляж. Моя программа-минимум начинает исполняться с первого дня. И я, развалясь на заднем диване машины, мчащейся вдоль реки Арно (невзрачная речушка с мутной водой, а я ее проходил по истории и географии) по тенистой аллее из неведомых мне дерев, так и сказал открытым текстом, что ничего мне не надо, кроме как накупаться в море и наесться на всю оставшуюся жизнь рыбы и винограда. Я не сомневался, что в Италии, со всех сторон окруженной морем, рыбы, конечно, завались и стоит она, конечно, копейки. Да и при чем тут копейки, если я приехал все-таки к обеспеченному буржуазному человеку, имеющему свой магазин, а в квартире у него два туалета. А Италия есть одна из самых богатых и обеспеченных стран в мире... А про виноград и упоминать даже неловко, потому что великий Брюллов, когда захотел дать обобщающий образ Италии, изобразил плутовку-итальянку, пухлой соблазнительной ручкой снимающую с куста именно гроздь винограда. Чтобы к этому больше не возвращаться, сразу скажу: да, рыбу мы ели один раз, а виноград не был куплен ни разу. Да что виноград, но даже и помидоры, которые я у себя в Таллине покупаю почти каждый месяц, были куплены один раз, да и то только потому, что были некондиционными и продавались по тысяче лир за килограмм, то есть отдавались даром, но когда я по своей русской привычке вечно что-нибудь жевать стащил одну помидорину, то Рикардо посмотрел на меня так, что желание жульничать пропало напрочь. Теперь, когда мне показывают по телевизору, как в некоем благополучном городке Испании или Италии каждый год устраивают празднество, состоящее в том, что жители кидаются друг в друга спелыми апельсинами, я в это вусмерть не верю. Крупно показано, как ему заехали в морду апельсининой, а я все равно не верю. Монтаж. Заодно отказался верить в пышные бразильские карнавалы и певческие праздники в Сан-Марино.

Приехали на пляж, где купается и загорает вся Пиза. Мне приходилось в свое время леживать на пляжах Крыма и Кавказа. Есть возможность сравнить. Когда лежишь на пустынном (сентябрь) пляже Нового Афона или Гурзуфа, поплевывая семечками крупного желтовато-зеленого винограда, то поневоле возникает представление, что если рай все-таки есть, то он скорее всего именно тут, но коварное поверхностное всезнайство сейчас подсказывает, что есть еще какая-то Капакабана, Лазурный берег и Итальянская Ривьера. Теперь я на Итальянской Ривьере. Но пляжа нет. Есть камни, величиной и очертаниями напоминающие те глыбы, что укладывались в основание египетских пирамид, весь берег, насколько хватало глаз, был завален этими камнями — защита береговой кромки от разрушительного действия морских волн. Каменная стена высотой пять-шесть метров, один раз спустишься к воде, второй раз уж и не тянет. И все эти камни были усеяны загорающими людьми, которые не лежали спокойно, а постоянно переворачивались — попробуйте-ка полежать спокойно на камне, да и трудно найти камень, на котором можно было бы удобно разместиться. Все женщины на этом пляже были одеты (раздеты) по самым строгим нормам морали, то есть все то, что должно быть прикрыто, и было прикрыто. Прямо как в каком-нибудь Бердянске! А у нас в Таллине в самый разгар советской власти существовали целые лежбища голых женщин. Смотри — не хочу. Но как, должно быть, эти женщины были разочарованы, когда пуританский социализм в Эстонии сменился разнузданным капитализмом — снимать-то уж больше было нечего. Поторопились.

В пятидесяти метрах от кромки берега уже прямо в море еще такая же стена из камней. Поскорее переплыл эти пятьдесят метров и, усевшись на камне, стал смотреть в даль Лигурийского моря. Оно было пустынно. Налево сквозь дымку виднелись постройки и причалы Ливорно; стоял, даже издали чувствовалось, что огромный теплоход-паром, ходящий, наверно, на Сардинию или во Францию. Через два камня в обществе соблазнительной негритянки загорал старичок моих лет; непонятно было, кто за кем ухаживает. Пришел вьетнамец с удочкой, раскрыл железный чемоданчик с тысячью разноцветных рыбацких принадлежностей. Ничего не поймал, пока я смотрел. Подумалось, что живи я в Пизе, тоже, пожалуй, стал бы рыбачить. От русской тоски. Или завел бы негритянку. Но ведь негритянки нынче небось страшно дороги.

Позвали перекусить. Сидим на камнях, ноги в воде, где плавают окурки и детские какашки. Зато Ривьера. Зато бутерброд, который мне дал Рикардо, был превосходен: два больших куска белого хлеба, с которых заботливо срезаны все корки, даже и не горелые, между ними только что не вытекающее месиво из маргарина, кусочков овощей и рыбы. Ничего вкуснее не едал. Это у меня примета такая — чем сильнее понравится спервоначалу, тем сильнее потом возненавидишь.

Назавтра, в понедельник, Рикардо встал в девять, выпил кофе, сказал по-русски «работать» и укатил на моторине. А мы с Верой пошли в супермаркет. То есть более роскошного магазина мне видеть еще не приходилось, хотя теперь и в Таллине с продуктами ничего. Вот рыбный ряд. Под стеклом шевелятся все эти кальмары, скаты, медузы и анчоусы. Но нам в молочный. Йогуртов сортов пятьдесят, но кефира и сметаны в Италии не знают. Могли бы съездить в ту же Эстонию и списать рецепт. Мы ленивы и нелюбопытны. Самая маленькая баночка йогурта стоит 3000. Вера возьмет и поставит назад. Я не понимаю, у нее проблема с деньгами? Ну ладно, это я, нищий пенсионер, не могу позволить себе баловаться йогуртом, но она-то, живущая в солнечной Италии, с ног до головы увешанная золотыми бирюльками, ездящая на такой роскошной машине, каждый день лазающая в шкаф, чтобы полюбоваться на роскошную шубу, — она тоже не может себе позволить лишнюю баночку в общем-то простенького продукта?.. Или я чего-то не понимаю?

Жара и вчерашнее неумеренное купание сделали свое черное дело — заныло сердце. Прилег. Приехал на обед Рикардо, увидел такое дело и сказал, что надо к врачу. Я замахал руками — полежу и пройдет, у меня и лекарств с собой куча. Он не знает, а мне к врачу нельзя: нет медицинской страховки — девушки в Таллине забыли, а я напоминать не стал, завороженный возможностью сэкономить 600 крон. Авось и пронесет. (Старый дед, уже был инфаркт, летит в другую страну с другим климатом и уповает на авось!) Так что к врачу мне нельзя... Да это пять минут, туда и обратно. Врач — хороший знакомый Рикардо, они вместе в молодости играли в футбол, он тебя просто посмотрит и все. Не понимаю, что ты за человек, с тобой ни о чем нельзя договориться, Рикардо так о тебе заботится, а ты плюешь... Рикардо стоит около моторины со шлемом в руке и внимательно наблюдает, как меня пропесочивают. Отвез Веру и приехал за мной. До больницы сто метров, но в Италии ходить пешком западло. Если в квартире, так еще ладно.

Женщина-врач сняла кардиограмму, и тут вошла Бадолати. Я еще не знал, что это Бадолати, я думал женщина и женщина, мало ли куда просачиваются женщины. Недавно своими глазами видел, как на заседание объединенных штабов прошла женщина-адмирал в ослепительно белой форме при всех нашивках и с кортиком на крутом боку. Хотел было возмутиться на эту профанацию, но потом меланхолично подумал, что Америка такая богатая страна, что может позволить себе любую прихоть.

Бадолати мельком посмотрела на меня, внимательно на кардиограмму и сказала, что берет, а Вера перевела, что теперь меня положат в больницу. Как в больницу?! Да это только на два дня, тебе трудно два дня полежать в больнице? Отдохнешь, тебя посмотрят, я не понимаю, что ты за человек, с тобой ни о чем нельзя договориться, человеку предлагают полежать в больнице, а он артачится, так же нельзя, надо быть коммуникабельным, идти людям навстречу, ты просто полежишь и все... Но мне нельзя в больницу, потому что у меня нет страховки и нет денег оплачивать это безумно дорогое буржуазное лечение... Но два крепких санитара уже перекладывают меня на каталку — поехали!

Утром повезли на операцию. Как на операцию?! Да это только так называется, что операция, а на самом деле просто посмотрят, ты же все равно уже лежишь, чего тебе? Что тебе неймется? Не понимаю, что ты за человек!

Операция точно такая, как и в Таллине двенадцать лет назад. Так же разрезали в паху и засунули в аорту проволоку, вон я вижу в телевизоре, как она там шурует, разгоняя всяческие бляшки и тромбы. Отличие то, что перед операцией дали коньяку, немного, грамм десять, но все равно приятно. Что значит Европа, сервис на грани фантастики! Но в палате-ангаре холодно. Градусов двадцать. Но если на улице за тридцать, то и показалось, что прохладно. Остро захотелось в туалет. Операционная бригада человек десять, все в зеленых халатах, сосредоточенные лица, взгляды прикованы к телевизорам, а ему в туалет приспичило! Эти русские, все у них не как у людей. Сдохну, но вытерплю. Я тут один представляю великий русский народ, они по мне будут судить о России. Стал корячиться от нестерпимого желания, а они говорили, что, смотрите, как ему больно, но он терпит, что значит русский. (Веру пустили присутствовать). Вытерпел все-таки, даже когда в палате сестра не сразу принесла «утку».

Слава богу, опять лежу в своей родной палате, но уже не один, соседа подселили. Итальянец моих лет. Посматривает на меня и, наверно, сожалеет, что в молодости поленился изучить трудный, но великий и могучий русский язык, сейчас бы лежали и трепались, из первых рук можно было бы узнать, как там и что в этой загадочной России. А я в самой России не был уже лет двадцать. С интересом наблюдал, как его навестили две женщины. Обе старушки: старушка-жена и старушка-прислуга. Богатый, черт. Старушка-прислуга тащила тяжелую сумку, но апельсин очистила лично жена.

Шевелиться мне нельзя — на разрезе в паху лежит тяжелый мешок с песком. Если мешок сползет, то кровь из аорты брызнет под давлением, я потеряю много крови и, может быть, умру. Эти страсти через Веру рассказывает молодой врач, а сам так красив мужской итальянской красотой, что если бы я был всемирно известным режиссером, то взял бы его на главную роль в сериале про Овода по знаменитому роману Этель Лилиан Войнич. Еще он сделал замечание, что плохо ем, а между тем еда приготовлена по всем правилам диетологической науки, что с подтекстом: что уж ты там ешь в своей нищей России, что не можешь съесть эту превосходную еду? Еда действительно превосходная, и много, и вкусно. Если курица, то целая нога; если сыр, то ломоть в палец толщиной; яблоко в два моих кулака; картофельное пюре протерто до воздушности. А еще по утрам приходит девушка и старательно записывает, что бы мы хотели съесть на обед и ужин. Сервис на грани фантастики. Вера посмотрела на то, что я не съел, и грустно сказала: «А мы не сможем тебя так кормить» — и стала как бы машинально отщипывать от цыпленка. И я подумал впервые, что, может быть, она тут часто бывает голодна.

Не ем я потому, что не хочу осложнять свое пребывание в больнице опорожнением кишечника, я ведь тут ненадолго, ну и потерплю. Этот мой бзик корнями все оттуда же, из больницы скорой помощи в Таллине... Как-то лежу в тамошней реанимации, все спокойно, все хорошо, но вдруг русский парень (как, однако, помолодел инфаркт!) требует судно. Ему приносят. Наверно, парень не подозревал, что скоро сделается жертвой инфаркта, и в еде себя не ограничивал — эффект, который он произвел, был впечатляющ, врачей и сестер как ветром выдуло из палаты, потом одна осторожно пробралась и длинной палкой открыла форточку. «А я что, виноват?» — сказал бедный парень. И я тогда сказал себе, что лучше умру, но такого эффекта производить не стану. И перестал есть. Компот или молоко выпью, а твердого ни-ни. В реанимации ведь долго не лежат, потерплю. Пролежал пять дней, как манны небесной ждал перевода в свою палату. Перевели, но тамошняя врачиха, обозленная на меня за то, что я ее так подвел, свалившись в инфаркт прямо с «велосипеда», запретила еще десять дней вставать с кровати, и я еще десять дней старался есть поменьше. Наконец разрешили встать. Побежал в туалет, но не тут-то было — запор, окончательный и бесповоротный. Сказал Тамаре, та врачу, та посмеялась и дала таблетку. Эффект был немедленный. Так что ничего не бойтесь и смело ложитесь в больницу.

То же самое решил проделать и здесь, но если в Таллине всем было наплевать, что я там ем и куда хожу, то в итальянской больнице надзор за больными был тотальный и тщательный. В первый вечер, когда я лежал еще один, пришли два товарища, по виду похожие то ли на санитаров, то ли на каких уборщиков, в руках у них ведра, бумага, тряпки, бутылки. Они стали ожидающе смотреть на меня, как будто я им был должен дать, но я замотал головой и замахал руками: у меня ничего нет и мне ничего не надо. Ушли, но как будто разочарованные или не поверившие. На другой вечер они заявились снова, я опять замотал головой, тогда они обступили соседа и стали что-то там делать, чуть ли не операцию какую, запахло дезодорантом. И тут до меня дошло: Европа, все продумано, ничего не пущено на самотек. На третий вечер они пришли в сопровождении сестры, молодой красивой девушки. Она взяла с моей тумбочки итальянский разговорник, полистала, стала трясти им у меня под носом и весьма сердито вопрошать: «Где твои экскременты?» Наверно, врач сделал сестрам внушение: у вас больной не ходит в туалет, а вам это все равно, а вас это как будто не касается. Но я, прошедший закалку у Тамары, не очень-то и испугался — не хочу и все.

Наделал шороху. Врачи соберутся, станут анекдоты травить, а красивый врач, которого я еще хотел взять на главную роль, и скажет: «А помните, у нас русский лежал, он еще в туалет никогда не ходил. Удивительный народ!» Уж куда удивительнее: то они революцию заделают, то какую-то перестройку, в президенты избрали горького пьяницу и в довершение ко всему в туалет по большому никогда не ходят.

Перевели в другую палату, уже на четверых. Ну, все как Таллине, только там палата была попросторнее, но это и понятно — таллинская больница строилась в семидесятых годах с учетом всех современных требований медицины, а когда была построена пизанская «оспидале», никто теперь уж не помнит. Иногда по коридору проковыляет мой прошлый сосед, он видит меня и поднимает руку в ротфронтовском приветствии. У меня создалось такое впечатление, что итальянцы относятся к русским если не с одобрением, то по крайней мере без неприязни, как, скажем, эстонцы или европейцы первого разбора, всякие там англичане и французы. Если отбросить все лженаучные теории и рассуждения, то на поверхности останется один резон — итальянцы видят и чувствуют, что мы, русские, еще большие раздолбаи, чем они сами. По крайней мере это не мы прозвали их макаронниками.

Допустим, ваш знакомый или родственник построил башню, а она у него возьми и накренись.Что вы ему скажете? Да, что надо-де было все тщательно проверить, высчитать, взять пробы грунта и т п. Но это, если вы немец или эстонец. А если вы русский? «Вот разъ...» — скажете вы. И будете правы, потому — что ж тут говорить, если она уже накренилась.

Виноват, оскоромился, употребил не совсем приличное слово. Но уж больно оно емкое и энергичное, а всякий пишущий спит и видит, как бы ему выразиться поэнергичней. Вот каким бы благопристойным словом я мог обойтись — может, «расхристанные»? Разница в потенции видна невооруженным глазом. Уж такая наша планида, что все самые энергичные слова в нашем могучем и великом почему-то обязательно неприличные. Или я плохо знаю русский язык?

Соседи по палате: один постарше меня, двое много моложе. Итальянцы как итальянцы. Ровно в 23 часа, ни минутой позже, ни минутой раньше, пришел сестра-мужик и снял мешок с раны, я опять свободен, как птица. Спустил ноги, чтобы бежать в туалет, но с койки, где лежал старый, донеслось: «Вот тебе и на!» Он это сказал, конечно, по-итальянски, но я понял по тону и ситуации. Поскорее забрался обратно на койку. Они лежат, и никто со мной не разговаривает, но, оказывается, я им уже не безразличен. Но, собственно, что я буду выжидать чего-то, мешок сняли, ну и иди...

А по коридору опять замелькала Бадолати. Я стал часто ходить в туалет и вскоре повстречал ее. Она шла и улыбалась мне. Улыбка женщины может иметь тысячу оттенков и означать что угодно, но веселая одобрительная улыбка Бадолати показывала мне, что ее хозяйка знает про меня что-то хорошее. Но может ли женщина, а тем более врач-кардиолог что-либо не знать об обыкновенном мужчине? Загадка разъяснилась, когда пришла Вера, оказывается она подарила Бадолати мою картину, самую маленькую, где яхты на закате. А, молодец, это ты хорошо придумала, сама картина стоит копейки, а за рамочку я, помнится, заплатил сто крон. Но понравилась ли ей картина? Понравилась, понравилась. Я вспомнил улыбку Бадолати и успокоился. Не знаю про Италию, а у нас в Таллине, если ничего врачу не подарил, то не знаешь, как ноги унести из больницы. Тамара, например, подарила банку растворимого кофе, тогда это был жуткий дефицит. Еще Вера сказала, что завтра меня выпишут.

Профессорский обход. Пожилая женщина и Бадолати. (В Таллине приходило человек пять-шесть.) Бадолати рассказывает о нас, пожилая роняет одно-два слова. Мне сказала «аривидерчи», закончилось мое лечение. Бадолати осталась, она подошла к моей койке и стала говорить, смотря мне в глаза. Итальянская речь в устах молодой женщины — это небесная музыка, пенье райских птиц. Она видела, что я не понимаю, и стала повторять: «домани, домани», полагая, что уж это-то слово я знаю, а оно как на грех вылетело у меня из головы. Особенно вкусно они тянут звук «а», и от этого кажется, что его особенно много в итальянской речи, что делает ее мягкой и, может быть, даже бархатистой. Домани — завтра! Я это слово отлично знаю: «Коноско, коноско!» (Знаю, знаю). Знаю, что меня завтра выпишут... Невольные слушатели и зрители были в легком столбняке: легкое «домани» не знает, а редкое «коноско» — пожалуйста. А я и сам не подозревал, что знаю его, оно само взяло и всплыло из моих глубин, чтобы я мог поддержать светскую беседу с прелестной женщиной и поразить аудиторию.

Бадолати ушла. А в палате копошится медсестра. У них там так заведено, что сестры меняются очень часто, не успеваешь запомнить, эту, например, я вижу первый раз, так мне кажется. Но сестра берет мой разговорник, находит нужные слова и спрашивает трудную важную вещь: «А правда ли, что вы так уж рады поскорее покинуть больницу и пойти домой?» Конечно, это было сказано совсем по-другому, но ее взгляд на меня и тон голоса не оставляли сомнений в точном значении ее вопроса. Я обомлел. Молодая иностранная женщина, которой я безразличен и сто лет не нужен, спрашивает то, что не всегда и спросишь у близких. Я сейчас состроил умильную морду и энергично закивал, что да, да, что еще как, конечно, рад. Но ее взгляд остался серьезен и недоверчив. Городок такой маленький, может она знает Рикардо и Веру или просто наблюдала их тут? Когда-то давно вычитал, что окружающие наблюдают каждого из нас гораздо тоньше, чем это мы себе представляем. Похоже, что это так на самом деле.

«Домани» за мной приходят Рикардо и Вера. Я обхожу койки, нахожу и трясу руки, говорю «аривидерчи», а в дверях не удержался на волне душевного подъема и вскричал: «Вива, Италия!» Шут гороховый. В оправданье скажу, что прокричать это хотел еще в аэропорту Флоренции и все время, что был тут, но все как-то не было повода. Какая замечательная страна, какая бескорыстность — лечили, заботились, кормили, говорили ласковые слова и не взяли за это ни одной лиры!

В кабинете врачей сумрачно от закрытых ставен, одна Бадолати и мы трое по другую сторону стола. Бадолати объясняет, как меня теперь наблюдать, делает это она совершенно напрасно — для Верунчика мир прост и понятен, она знает, что если человека выписали из больницы, то, значит, он жив и здоров. Кончила. Взоры всех обратились ко мне, мой выход. Я встал (зачем? — а уже отключился, уже ни о чем не думаю), и она тоже встала (а ведь ей как начальнику и женщине положено сидеть, но так, значит, был силен мой заряд!), и я, глядя в ее прекрасные глаза, что совсем рядом, стал говорить, что она спасла мне жизнь, что теперь я буду помнить ее всю жизнь, что она теперь всегда будет в моем сердце... Вера тоже встала (всех завел) и теперь синхронно переводила. Бадолати, тоже стала говорить сбивчиво. Я слушал и не верил своим ушам — она была так раскрыта и так щедра, наши русские женщины ни разу не говорили мне такого, им это просто не приходило в голову. Теперь понятно, почему весь мир грезит об Италии.

Из кабинета мы все вышли взволнованные, а Рикардо еще и довольный — он единственный из нас сидел и как в театре с интересом наблюдал развертывающееся перед ним действо. И вот, наконец, Рикардо торжественно везет меня домой. Но наконец надо же представить и Рикардо, на кого он все-таки похож, кого он все время мне мучительно напоминает... А Васю! — прямо как гора с плеч, а то я уж было извелся.

...Вася заявился к нам зимой 45-го года. Победа уже была, уже умерла бабушка, было тихо, спокойно, голодно и холодно, за окном лежал чистый белый первый снег. Вася сидел на венском стуле посреди комнаты, мощно излучая флюиды благополучия, силы и могущества. Белый новый полушубок (как у командиров Красной Армии в битве под Москвой); белые, почти новые валенки (не то, что не подшитые, а даже еще и не разношенные); на столе лежит его шапка-кубанка (Ярославская область, но последний крик моды — эти кубанки. Зачем, почему?). Настя не предложила ему раздеться — в комнате холодновато, у нас кончаются дрова, и мы их отчаянно экономим. Но он по этой причине и заявился. Ваши условия, дрова? Дрова будут, самые наилучшие, он просто завалит нас дровами. Везде, где Вася жил, всегда было тепло, он просто не привык мерзнуть. Сейчас он тоже снимает «угол», но создавшееся положение его не устраивает. Что вы хотите, хозяйка необразованная женщина с двумя детьми. Давеча он поставил на подоконник бутылку постного масла — и что же? Да, масло стало убывать. Тогда он поговорил с хозяйкой, и, знаете, что она ему сказала? Она сказала, что масло испаряется! Это ему-то, шоферу третьего класса.

Такой человек, а Настя медлит, не бросается ему на шею, не умоляет его немедленно переезжать к нам. Или она хочет, чтобы пришли семейные с детьми? Задергал за рукав, зашептал в ухо, чтобы она все-таки очнулась и трезво взглянула на наше положение, могли ли мы хотя бы и вчера подумать, что к нам заявится такой могущественный человек. Но это я, пацан, так наивно думал, а Настя-то уж, конечно, по своим каналам предварительно выяснила, что он собой представляет, наш будущий квартирант, недаром она и в комнате прибралась, и сама приоделась. Наконец, как бы нехотя, как бы через силу согласилась. Вася ушел довольный, даже не взглянув на предлагаемый ему «угол». До угла ли ему, если он уже был готов, он уже отдавал себе отчет, что ему бешено повезло — почти блондинка, с весьма рельефными женскими причандалами, а сама почти столичная штучка, бухгалтер из Ленинграда, не замужем, тридцать лет, а он каждый день будет толочься с ней в нашей тесноте. Васе с пятиклассным образованием и не снилось такое.

С дровами Вася не обманул, с дровами у нас стало не просто хорошо, а великолепно. Замолкал под окнами шум машины, раздавались нетерпеливые гудки, я поспешно натягивал пальтишко и выскакивал на улицу, а Вася уже стоял на самом верху нагруженной лесом машины и сбрасывал на мостовую специально отобранную сухую лесину. Она еще только летела, а я уже по виду ее представлял, как она жарко и споро будет гореть в нашей печке. И по звуку тоже — лесина брякалась о мостовую с жалобным скрипичным стоном. Сухая сосна, что вы хотите. Я думаю, что дровами мы были обеспечены лучше всех в городе, потому что когда Самковым (второй секретарь райкома) привезли дрова, то я специально ходил смотреть — береза, но и осины много.

Когда до Васи дошло, что я не сын Насти, а всего лишь нелюбимый племянник, от которого она не чаяла избавиться, отношение его ко мне резко переменилось. Сейчас же «бездельник» и «дармоед» — это выпивши, а трезвый просто не замечал. Чужой нам человек, а пристроился есть вместе с нами. Я был возмущен до предела — еда на Руси дело святое, но Вася уже имел какое-то таинственное темное и тяжелое влияние на Настю... Утром собирался в школу, Настя чистила картошку, пришел с рейса Вася, усталый и злой. Немедленно выяснилось, что вчера вечером я забыл поставить на печку сушиться Васины выходные валенки. Матерщина с присовокуплением все того же «дармоеда» обрушилась на мою повинную голову. Это уж слишком, как он смеет? Ведь он нам никто, чужой посторонний человек. Сейчас Настя бросит нож и недочищенную картошину обратно в чугунок и скажет, вытирая руки о передник: «Ну вот что, милый человек, терпели мы с ним тебя, терпели, но теперь наше терпенье кончилось, забирай свои вещички, и чтобы духу тут твоего не было!» Но Настя, которая, я знаю, была способна на такое, только и сказала жалобно: «Ну не надо, Вася, перестань, пожалуйста...» И теперь, когда я вижу мужчину с аккуратно подбритой головкой, круглой, как пинпонговый шарик, с круглыми немигающими глазками, мне делается не по себе, а в сердце пробегает легкий холодок. У Васи усов только не было.

Живет Рикардо тем, что держит лавку скобяных товаров (ферраменто). Лавка длинная, узкая, об одно окно и дверь, под завязку набита товаром, начиная с малюсенького гвоздочка и кончая трехскоростной дрелью, товара на миллионы. Шагает в ногу со временем — все товары занесены в компьютер, компьютер обклеен скотчем и перевязан проволокой. Покупателей мало, их просто нет. Центр города, давно все застроено и куплено. Встает в девять, пьет капуччино и едет на мотороллере «работать». Все итальянские лавки открываются в десять. Становится непонятным тот анекдот про первую клубнику в пять часов утра — до десяти часов купить что-либо в Италии невозможно. Ровно в десять выставляет за порог совок, метелку, какие-нибудь грабли и начинает ждать покупателей. Но их нет, и он в своей тесной лавке напоминает тигра в клетке, конечно же, его мощное тело требует физических усилий, настоящей работы, но их нет. Запирает лавку и идет на угол в другую лавку, где пьет кофе и читает про футбол. В час обед, святое время. Этна и Везувий, например, могут проснуться и завалить всю Италию пеплом, но это ничего не значит, обед есть обед.

Макароны. Национальное бедствие номер один. Наложит как пятерым. Говорить, что мне много, бесполезно. Я сначала недоумевал, зачем так много, а потом понял так — чтобы сразу задавить и деморализовать, чтобы уж больше ничего в тебя не лезло, чтобы сама мысль о еде была противна, чтобы ты мог только мелкими шажками дойти до кровати и рухнуть, ничего не соображая и не желая. Дешево и сердито. Я же прожил жизнь с убеждением, что макароны еда несерьезная, если хозяйка ленивая или торопятся, так можно и макароны; в Советском Союзе, когда хотели подчеркнуть, что кто-то живет неважно, так и говорили «одни макароны трескают» (во время войны — «одни очистки едят»). У Рикардо (надо думать, что и во всей Италии) макароны, конечно, не пустые, то с сыром, то с креветками, то с травкой вроде нашего укропа. Однажды подал с белыми червячками, очень похожими на те, которые можно обнаружить, отодрав кору у больного дерева, такие же толстенькие с черной головкой. А...а...а! Все-таки съел одного (ну раз вся Италия ест!), вкус... какой может быть вкус у червячка, не телятина все-таки.

После макарон мясо. Кусочки тоньше папиросной бумаги, если два-три таких кусочка умело разбросать по тарелке да еще присыпать травкой, то выглядит почти прилично. Зато ели мясо. Рикардо победно поглядывает на меня. Небось Верунчик наплела ему про нашу бедность, и он теперь полагает, что я ем мясо первый раз в жизни. Не буду же я рассказывать ему про легендарное таллинское кафе «Сальме», что некогда стояло сразу за баней на Вана-Каламая, где я каждый день брал «сибула-клопс» с луком, тоже уж теперь легендарный — кусок мяса величиной с тарелку, толщиной с палец и такой мягкий, что его можно было отщипывать краем вилки, чтобы еще раз и как следует окунуть в луковую подливку. А был я тогда всего лишь простым советским инженером.

После мяса фрукты. Был как раз сезон персиков. При советской власти я персики ел очень редко, раз-два в год. Привезут с Кавказа, а они уж текут, в миску наложишь, ну и ешь поскорее, чтобы еще в руку можно было взять. Рикардо же разрежет персик пополам, сиди и наслаждайся, можно и беседу еще светскую вести.

После обеда идут с Верунчиком в спальню на кровать, на которую хоть вдоль, хоть поперек можно положить десять человек, вся в бронзовом золоте. Зеркало во всю стену. Во время этого дела, если станет скучно, можно полюбоваться на себя со стороны. Пристенные шкафы из хорошего дерева плотно набиты добротным бельем. Телевизор на изящной каталке.

В четыре встает, пьет капуччино и вперед — на работу. В семь, когда уж и теоретическая возможность появления покупателя равняется нулю, идет на угол и сидит там за стаканом лимонада. В восемь закрывается окончательно и весело мчится на моторине домой, лихо лавируя меж стад туристов, съехавшихся со всего света поглазеть на восьмое чудо света, на Пизанскую падающую башню. Дома плещется в бассейне, смывая с себя усталость, и опять ложится отдохнуть. В десять приступает к приготовлению вечерней трапезы. Те же макароны, то же мясо, но бутылка вина. Бутылки с вином натыканы по всему дому, их можно обнаружить и в прачечной, и в мастерской, не считая тех шкафов, что специально для вина. Легкое, кисловатое, приятное.

Наевшись и выпив бутылку, делаешься осоловело угрюмым, тяжелый взгляд блуждает по сторонам, ища к чему бы прицепиться, но все тип-топ, к чему тут придерешься. В такие минуты делается не по себе. Я думаю, что ему просто элементарно скучно от такой жизни. Верунчик моет посуду и уводит его спать. Опять, в который уж раз, энергия, которой переполнен этот человек, так за целый день и не нашла выхода. Ну, может, сейчас ночью и найдет. Верунчик так и сказала: «Эти итальянцы, им бы только пожрать да любовью заниматься». А саму теперь в Россию (в Эстонию) и поленом не загонишь. «Русские самые тяжелые люди». И я с готовностью закивал, мол, да, да. Она-то имела в виду меня, а я ее.

2

Единственно доступное мне развлечение — бродить по городу. Городок крошечный, изучил в три дня. Ходить некуда, кругом камень, единственный небольшой общественный садик-скверик с могучими деревьями и памятником посередине. Приспособился ходить на корсо (проспект, хорошо, если 10 метров в ширину, а и то: зачем им Невский проспект?!) Италия. Оживленно, вот-вот падут сумерки, кое-где в витринах зажгли свет. Хорошо зайти в лавку с питьем и, показав монету в тысячу лир, спросить лимонаду, а потом, стоя в дверях, смотреть на якобы беспечных фланирующих людей, попивая из толстого стакана очень вкусный чуть густоватый лимонад. Стар, одинок, жизнь прошла мимо, хочется участья и любви... Самая фешенебельная улица города, но на асфальте, привалясь к стене, сидит молодой парень, рядом спокойно лежат две собачки, одна очень напоминает Даниила. Нестерпимо захотелось подойти и погладить, но ведь так не подойдешь, надо платить. Все-таки погладил, собачка нерешительно заворчала. Парень стал гадать, откуда я. Греция? (Неужели меня можно принять за грека?). Нет, Россия. (Не буду же я ему на пальцах объяснять про Эстонию, про Советский Союз, про Беловежскую пущу, про негодяя Ельцина). Дал тысячу лир. Был обрадован моей щедростью. А я просто не знаю, сколько нужно давать итальянским нищим.

Вся эта толчея и великолепие только до восьми часов, в пять минут девятого улица уж пуста, даже парень с собаками ушел. Я один. Дохожу до вокзала, сижу на каменной скамеечке и иду домой. Редкие фонари, ни впереди, ни позади ни одного человека. В крошечном магазинчике молодой мужчина метет пол. В еще не закрытом кафе одинокая девушка ест — наслаждается мороженым из вазочки. Кто она, кем работает, мороженое — это ее пик? Ведь мы ни в чем не виноваты, родили нас и надо жить. Промелькнет на моторине девчушка, спинка прямая, голова из-за шлема циклоскопическая, стелется по ветру за спиной хвостик волос, пропущенный в отверстие в шлеме. И куда она так торопится? Вполне может статься, что всего лишь за новой кассетой на вечер.

Ничему не завидую, ни аккуратным особнякам, ни машинам, моторинам — вот! Поедем завтра на море? — поедем! Поедем завтра в горы? — поедем! А я всю жизнь и провел, как тот клопик, что приколот ржавой булавкой к старой газете.

Все окна закрыты ставнями (или как это у них называется), мертвый город. То ли только что ушли, то ли вот-вот войдут вражеские батальоны, и город затих, притаился и приготовился. Я далек от мысли, что за каждым окном именно и печатают фальшивые итальянские лиры, но тогда что же? Однажды все-таки увидел приоткрытое окно, это была туалетная комната, задумчиво брился мужчина. И только-то? Даже и ясным днем можно полчаса стоять около трехэтажного аккуратного охристого особнячка и ждать, что вот-вот, сейчас и проявится какой-то признак жизни, но нигде ничего не шелохнется, наверно, все уже давно умерли или куда-то уехали, но чисто подметены дорожки и политы круги под деревьями. А вот и того чище, двухэтажный особняк, нормальный по архитектуре, но до того облуплен, что твоя хата-мазанка у ленивой хозяйки, явственное ощущение, что дом брошен и покинут еще в прошлом веке, вот я сейчас пройду — и через полчаса он развалится от старости, но на втором этаже распахивается дверь, и на крошечный балкончик выходят огромный доберман, два мальчика, три девочки, невеста на выданье, две замужние дамы, а еще выглядывают уж не помещающиеся на балконе два-три мужчины. Не подумайте ничего плохого, таких домов я видел один или два, а так все чистенько, подкрашено, подметено и ухожено. Дома, дома, дома, во всех их живут люди земли под названием итальянцы. В одном из этих домов живет докторесса Бадолати. Забыла купить хлеб, выбежала простоволосая, а тут я... какой хлеб, если уже все закрыто и итальянцы никогда ничего не забывают, потому что при их сонном житье забыть что-либо невозможно... Или воскресным утром садится в свой синенький «пежо», а тут как раз я, здрасте-здрасте. А я вот решила прогуляться в горы, не хотите ли составить компанию. Из печати знаю, что если кто и живет на западе хорошо, то это врачи. Ну, пусть она еще молодой врач, но приличная зарплата, стабильное положение, уверенность в будущем — для кого же и построены эти такие ловкие сноровистые дома. Снимает или купила трехкомнатную квартирешку (меньше не делают), пустовато, только самое необходимое, но чисто и изящно. Мы будем сидеть друг против друга и пить легкое вино. Редкая удача — можно не разговаривать. Разговор с женщиной — явственное ощущение, что ты или тебе врут. Сделаю вид, будто хочу и могу написать ее портрет. Несколько сеансов, все время буду ее видеть. Потом можно будет сказать, что не задалось, не получилось. Это бывает и не с такими, как я... Занесло меня, однако, поменьше смотри французских фильмов с Аленом Делоном . Фиг вам, в нашей простой обыкновенной жизни так ловко никогда не случается. Заедь куда угодно, хоть в Мексику, хоть в Италию, везде одно и то же, главная трудность — общение. А я напишу ей письмо! И не надо шляться по улицам, ожидая, что она выйдет из-за угла. Это ведь истинное мучение, быть в Италии и не быть ни в кого влюбленным. В Италии я знаю только одну женщину, докторессу Бадолати, она спасла мне жизнь и сказала много ласковых значительных слов.

Так, где тут продаются конверты? Проще всего спросить у Веры, но она сейчас всполошится — зачем тебе? На почте посмотрели как на сумасшедшего, купил в киоске союзпечати. Простой конверт без марки в Италии стоит 200 лир, для аборигенов скидка — 100. Дома сказал, что чувствую себя неважно, полежу. Заперся и принялся строчить. Найду в словаре нужное слово и тащу себе. Без всяких там падежей и времен. Мура это все, падежи. Слово — вот. В переводе на русский получилось: «Здравствуйте, милая докторесса Бадолати! Хочу написать ваш портрет. Принесите фотографию быстро, потому что портрет — жанр трудный. Хочу всю оставшуюся жизнь писать только ваши портреты». А сам портретов никогда не писал, пейзажами пробавлялся. (Я же говорю, что когда обращаешься к женщине, обязательно подвираешь. Почему так? Это тема для диссертации.) Писать больше было нечего, но я не удержался и приписал: «I lave you».

Очень довольный собой, что все это так ловко придумал и преодолел все препятствия, стал обдумывать, как это письмо ловчее вручить, не ходить же по палатам и искать ее. Выручила Вера, она возмутилась, что операция прошла успешно, а я, дескать, чувствую себя неважно. Да я просто так прилег, да мне уже лучше... Нет, это так оставлять нельзя. Велела нам собираться. Поедем выводить на чистую воду этих халтурщиков. Я в панике — мне любезно, совершенно бесплатно сделали блестящую операцию, а мы сейчас поедем предъявлять претензии и качать права. А дареному коню в зубы не смотрят. Рикардо же все равно, ему лишь бы ехать. Крикни я «на Берлин!» — и он тотчас нажмет на газ.

Пизанская больница (оспидале) не отдельно стоящее здание, а город в городе. Нет такой болезни, которую нельзя было бы вылечить. Например, офтальмологический корпус в три раза больше кардиологического. У итальянцев плохо с глазами? И еще не совсем отчетливое впечатление: итальянская больница более трагическое заведение, чем больница в прошлом Советском Союзе. У нас ведь как было, бабке скучно дома лежать одной, она запросилась в больницу и покрехтывает там, а в Италии очень дорого, ложатся уж под занавес. Меж корпусов ходит монах в черной сутане, подпоясанной простой веревкой — соборует тех, кто намылился на тот свет.

Приехали, потребовали Бадолати, а она и идет. Уж конец дня — усталая, худенькая, ключицы под халатиком. Совсем девчонка. В коридоре полумрак — лицо серое, одни огромные глаза. В руках тяжелая аппаратура, жара — как же она устала, а тут еще мы. Верунчик напористо: тра-та-та... Уходили, я замешкался и сунул ей конверт. Она не удивилась, стала его нетерпеливо разрывать...

Рикардо велел написать их портреты. Он, конечно, не так изъяснился, но я воспринял это как приказ — ну, раз нельзя отказаться. А как откажешься, если они меня пригласили, кормят, возят везде. И не сошлешься, что, мол, не умею портреты писать — та картина, что висит в магазине, полупортрет, женщина в полоборота. Вот что делать? И отказаться нельзя, и ясное ощущение, что у меня ничего не выйдет. Не та привычная обстановка, нет моего любимого стола, мольберта, краски лежат не так, а за окном Италия — какие же портреты? А главное — я же не профессионал.Чтобы из-под меня что-то вышло, мне надо воспылать, загореться, наполниться энтузиазмом... Профессионал это ведь как? Поет в Колонном зале «Средь шумного бала, случайно...», а сам думает: «Завтра с женой в кино пойдем». Я так не умею, мне надо все отринуть, забыть, кто я и где... Вот как мне воспылать, только из одного чувства благодарности, что они меня кормят... Надо что-то придумать, как-нибудь отвертеться. А вот же у меня нет холста, любой человек знает, что без холста картину создать невозможно. Но Рикардо энергично ставит передо мной заградительную ладонь величиной с хорошую лопату, это чтобы я заткнулся. И вечером привозит два отлично загрунтованных холста на подрамниках. Холсты великолепны, белоснежны и хорошо натянуты, при виде их хочется схватить кисти и наносить краски, неважно про что. Но где же ты нашел такие прекрасные холсты? Я их купил в магазине. Как, в таком маленьком городишке есть такой магазин, где продают такие замечательные холсты?

Ссылаться больше было не на что, я сделал вид, что погрузился в работу, Рикардо почтительно на цыпочках удалился. Пропал, как есть пропал, живым мне из этой Италии не выбраться... Рисовать любил и мечтал сколько себя помню. Но стеснялся — ведь нужен талант. Чтобы быть художником, одного желания мало, нужен талант. У меня его нет, я бедный голодный мальчик, нет ни матери, ни отца — какой же талант? Но в детском садике объявляется выставка, мне дают приличный лист бумаги — изобрази что-нибудь. Я изображаю самолет. Идет страшная война, мы все голодные и плохо одеты, что же я еще могу нарисовать. Когда немцы стояли под Москвой, город часто бомбили, нас отводили в подвал, после отбоя тревоги на земле можно было найти осколок, еще теплый. Нужны истребители, чтобы отгонять немецкие самолеты. Мой самолет — истребитель. Вон же летят пули из его пулемета, пуль много, штук пять или семь. В кабине сидит летчик, он в очках-консервах и шлеме, на груди у него орден Красного Знамени, а в планшетке лежит большая плитка шоколада — летчики сейчас единственные люди, которым дают шоколад. «Мама, я летчика люблю, он летает выше крыши, получает больше тыщи, вот за что я летчика люблю». Орден и шоколад на рисунке не были видны, но я знал, что они у летчика есть. Мой краснозвездный самолет воспитательнице очень понравился, она сказала, что обязательно поместит его на выставке. Ну что ж, лиха беда начало, сколько, значит, этих выставок будет...

Но из блокадного Ленинграда привозят бледного, еще более голодного, чем мы, мальчика. Он говорит, что тоже может нарисовать самолет. Ну что же, снисходительно говорю я, нарисуй, а мы посмотрим. Он быстро, как бы даже не касаясь листа карандашом, провел линию, под ней поменьше, соединил их наклонной линией, на конце ее сделал кружочек, долженствующий изображать вертящийся пропеллер, нанес вокруг несколько кругообразных линий, и я ясно, до боли в глазах от зависти отчетливо увидел высоко в небе натужно гудящий среди облаков самолет. Вот же как надо! Не было ни очков-консервов, ни звезд на крыльях, ни круглого колеса под днищем самолета, а главное, не было этого натужного сопения, до судорог сжимания в кулаке бедного карандаша, вздохов отчаяния и криков радости, ничего этого не было, а самолет был. Была легкость, уверенность, бездумность и беспроблемность профессионала. И я получил убедительное тяжеловесное подтверждение — да, нужен талант.

Жизнь потянулась, надо было учиться, чтобы получить профессию, потом надо было работать, чтобы зарабатывать себе на хлеб, женщины, дети. Как-то было нечего делать, скучно. Я подумал, ну что ж талант, ведь есть простой выход — рисуй без таланта, как можешь, как получается, и никому ничего не показывай. Я взял лист бумаги и карандаш. Было мне тогда уж за сорок. Свое увлечение долго в тайне сохранить было невозможно. Тамара возмутилась: «Это еще что такое? Вот уж воистину, седина в голову, бес в ребро. Ты еще в куклы начни играть. Художниками, к твоему сведенью, становятся совсем не так. Надо с детства ходить в художественную школу, потом поступить в институт имени Репина, окончить его, желательно с золотой медалью, вступить в союз художников, участвовать в выставках и аукционах, продавать свои картины в Америке за бешеные деньги. А ты нищий, нищих за художников никто не держит». Живешь, как бог на душу положит, а как много надо знать.

Посетила ее родственница. Живет в Москве, окончила университет, работает редактором в издательстве, на этом основании находит себя интеллигентным, просвещенным и мыслящим человеком. Посмотрела на стенке картины, говорит: «Это не тот путь, ему ведь все равно не подняться на профессиональный уровень, ну так и пусть малюет дикообразные картинки, это сейчас самый китч». Тамара старательно передала мне. Эту добрую женщину никто ни о чем не спрашивал, могла бы и помолчать.

С завистью смотрю в телевизоре на молоденьких парнишек, запросто и лихо рисующих за умеренную плату прохожих на Арбате ли в Москве или на Мон-Мартре в Париже — так молоды, а уже так востры. Рикардо с Верой тоже видят этих шалопаев, видят, с какой легкостью они шлепают портреты, и не понимают, почему у меня дела идут так туго: Рикардо изображен в пиджаке, какого у него отродясь не было, а у Верунчика левая грудь оказалась ниже правой. Я рассердился (про себя), если у тебя такой глазомер, то почему ты манкируешь и не хочешь становиться художником. ...Но живым мне из Италии не выбраться.

Вера устроилась на работу. Рикардо ее устроил, он всех тут знает, ну и устроил. На две недели, убираться в квартире. Трехкомнатная, два старика. Дети во Флоренции, подкинули внуков, чтобы те повозили их на море, а для компенсации дали денег на приходящую уборщицу. Вера рада — работы мало, а заплатят хорошо. Я посмеялся, заплатят ли? А ты посмотри на Рикардо. Посмотрел, вылитый мафиози. Как бы еще и вперед не заплатили. У него такой грозный воинственный вид, что я как-то не удержался и поневоле спросил, есть ли у него «беретта». Он показал мне огромный кулак и сказал, что вот его «беретта». Просил Веру взять меня с собой посмотреть, как живут простые итальянцы, но она замахала: и думать не моги, чего ради она будет рисковать выгодной работой. Все хочет экономическую независимость заиметь, не зависеть от Рикардо, дело свое хочет заиметь, бизнес. План такой: бедные (нищие) безработные русские женщины в эстонской Нарве по ее образцам вышивают высокохудожественные изделия, а она загоняет их тут за бешеные деньги — вышивка сейчас на Западе в страшной моде. Но нужен магазин, аренда. Она уже присмотрела помещение, но загвоздка та, что помещение принадлежит университету, а тамошним чиновникам, ну как и везде, ничего не надо, им и так хорошо, и они отмахиваются от нее. Как ни мало я понимаю в основах рыночной экономики, но догадываюсь, что на деньги уборщицы свой бизнес не откроешь.

Вера с ее энергией уже давно бы устроилась работать, но некуда. В городе нет даже простой завалящей макаронной фабричонки. Просто дома и все. Аэропорт, теплоцентраль, вокзал, больница, университет — все. Но вообще-то она работает, считается, что работает. У Рикардо в магазине. До нее он держал полноценного продавца, Верунчик его быстро уволила, а его зарплату положила себе. Не знаю сколько это, но однажды при мне было неосторожно произнесено слово «миллион». Рикардо опять нагрели. Раньше он мог неделями не заглядывать в магазин, а теперь торчи там целый день, потому что у Верунчика все дела: то прическа, то уборка квартиры. Но он терпит.

Сидим на кухне и едим макароны. Мне, как немощному, положено в два раза меньше, но я с тоской смотрю на это изобилие и не чаю на этом свете увидеть дно тарелки. Тарелка из грубого фарфора, в России из такого фарфора делают изоляторы для высоковольтных линий. Сидел в Таллине и думал, что в прекрасной Италии все едят на старинном фамильном серебре и каждый мужчина носит в заднем кармане «беретту». Звонок. Рикардо слушает и остается невозмутим, говорит Вере, а она мне, что звонили из больницы, требуют плату за лечение. Я прямо чуть ли не обрадовался. А я вам что говорил? Только меня никто не хочет слушать, а я всегда бываю прав, потому что я много жил и кое-что повидал на этом свете. Вот и платите теперь эти миллионы, потому что у меня таких денег нет. У Рикардо индифферентный вид, как будто это не он затеял всю эту бодягу. А я русским языком говорил, что я полежу и пройдет, вот теперь и платите эти сумасшедшие деньги!.. Но Вера позвонила в Таллин, Тамара побежала в турфирму и устроила там жуткий скандал: куда вы смотрели, разве вы не видели, что перед вами немощный старикашка, как же вы могли выпустить его без медицинской страховки? Что значит сам? У него старческий маразм, и он за себя не отвечает... В общем, выцарапала у них задним числом страховку и молнией прислала нам, а мы ее торжественно отнесли (отвезли) в оспидале, чтобы там заткнулись.

За этими треволнениями незаметно-обыкновенным промелькнуло сообщение, что картину купили. Не за 460 тысяч, а всего лишь за 300, но какое это имело значение, если купили в Италии! Не в Малайзии, не в России с Эстонией, не в Турции, а прямо в самой Италии! По большому счету (по гамбургскому), принятому среди всех живописцев мира, покупка картины в Италии приравнивается к получению диплома суриковского института. Такого человека, например, пускают на аукцион Сотби без пропуска и билета. Рикардо меня зауважал и предложил эти огромные деньги положить в его сейф (он отодвинул картину в моей комнате, за ней оказался сейф, такое я видел только в кино), но я отказался, буду теперь сорить направо и налево. Теперь я не буду так беспомощно робок, буде мне опять повстречается негритянка... Воскресным утром шел по мосту через Арно, кругом никого, все еще спят, хотя уже и припекает. Но навстречу негритянка. Покачивание бедрами, цветистый наряд, приветливая улыбка, и это все для меня, потому что больше никого нет. И она мне что-то говорит! И я не нашел ничего лучшего, как сказать «нон итальяно», хотя и ежу ясно, что она пристала ко мне только потому, что видела, что я не итальянец. Но интересно, а за кого она меня вычислила? Уж не за богатого ли немца-бюргера, если подумала, что у меня должно хватить денег с ней расплатиться? Надо было просто сказать «ноу мани» — да и дело с концом.

Или теперь можно будет пригласить докторессу Бадолати во Флоренцию. Мы будем ходить по прохладным и пустынным залам галереи Уффицы и молча рассматривать всемирно известные шедевры. Потом мы будем сидеть на набережной в кафе и пить легкое вино, разглядывать прохожих и разговаривать глазами. Я скажу ей, как я люблю ее и Италию. Она и есть моя Италия.

Наверно, уже можно идти забирать фотографию. Пошел к концу дня. Перед дверью в коридор, по которому она ходит в палаты, посидел на лавочке, успокаивая сердце. Решился, открыл дверь и глаза в глаза с ней. Промедли секунду — и пришлось бы спрашивать и объяснять. Раз так повезло, то ничего не будет. И точно, я говорю «фото», а у нее усталые тусклые глаза, ну как у всякой женщины, когда к ней пристает не нужный ей мужчина. Наверно, уж жалеет, что была со мной ласкова. Русская бы сказала «отстань, посмотри на себя в зеркало». А итальяночка стала что-то долго и извиняюще говорить. Ухватил только одно слово «порта», дома посмотрел словарь — за городом. Она живет за городом? Ну и что, сколько весит фотография?

Прогулки по городу потеряли свою прелесть, ее дом не тут, а где-то за городом, не выйдет она внезапно из-за угла. Приноровился ходить в магазин для художников, это в центре на Оберган, что и магазин Рикардо. Покупателей нет, тихо, миловидная продавщица (одна!), похожу меж открыто выставленных товаров и возьму что-нибудь, то тюбик краски, то кисточку. Хорошая кисточка стоит 10 тысяч, а тюбик масляной краски пять. Но на третий или четвертый раз наткнулся на такой свирепый взгляд большого сильного итальянца, что скорей ноги в руки и драла. Оказался муж продавщицы и хозяин магазина. Действительно, если ты настоящий художник, то приди один раз и купи все, что тебе нужно. Но неужели меня можно приревновать к молодой женщине? Сказал Вере, она обрадовалась:

— А, да, да, они ревнивы, как черти. Если я посмотрю на кого, то Рикардо сразу убьет меня. Думаешь, почему он за меня уцепился? Первая жена понаставляла ему рогов куда только можно, вот он и держится теперь за русскую. Все итальянки шлюхи и проститутки.

Да? А я-то именно так и думал, что итальянские женщины — это как те скрипочки великих итальянских мастеров, что лежат себе в шкафу, но если наступишь на неплотно пригнанную половицу, то они сейчас и отзовутся тоненько и грустно — дзинь... так они тонко настроены. Каждый верит в то, во что хочет.

Стал вечерами посиживать на мраморной скамеечке у дальнего выхода из оспидале. Передо мной итальянский дворик: камень, мрамор, плющ, галереи, остатки фонтана, огоньки сигарет вышедших покурить врачей и сестер. А за высокой стеной все падает и падает башня и гомонят туристы. Однажды скамейка оказалась занятой вальяжной дамой, я огорчился — не один я, значит, приметил этот поэтический уголок. Но пропипикало восемь, дама поднялась, пробила талончик и была такова. Механистичность, жесткость... А Сандра тоже пробивает талончик? Врач-кардиолог, пробивающий талончик прихода и ухода с работы?

Тут на теплой мраморной скамеечке и пришло осознание, что закончилась моя Италия. Вот что я тут сижу? Климат тяжел для меня, еда непривычна, занять себя нечем, вечерами все с большей неохотой иду домой к ужину. А в Таллине сейчас прохладно, рябина уж красная, на базаре полно свежих овощей, уже не надо будет воровать считанную помидоринку. Щи из молодой капусты — это ведь никакие лангусты рядом поставить нельзя. А молодую картошечку, когда ее вынешь из духовки, надо сразу посыпать укропом. А стол мой, заваленный самым нужным, в углу мольберт. Данила будет прыгать, лучшего друга бросил... Теперь только подготовить моих хозяев потактичнее, они выписали меня на два месяца — и как теперь отнесутся к моему бегству. Осторожно намекнул за обедом, и Вера сразу согласилась — да, да, тебе и впрямь лучше уехать. Насчет Рикардо я не беспокоился, он всего лишь эхо Верунчика.

Но события понеслись вскачь. Пришел Франческо, сын Рикардо, молодой гладкий парень. Каждую неделю приходит, макароны поесть и с отцом пообщаться. В армии отслужил, живет у матери на всем готовом, дед оставил ему трехэтажный дом, мог бы и не работать, но он работает — отгоняет автомобили богатых пассажиров. Посудите сами, часто ли из крошечной Пизы улетают такие богатые люди, что могут оплачивать перегон своей любимой автомашины в Париж, Рим и Токио? Однажды все-таки отгонял в Париж. Умеют же люди устраиваться: покатался по Франции, посмотрел Париж — и все это не бесплатно, а за вознаграждение. Никогда не читаю фантастики, потому что обыкновенная жизнь гораздо фантастичнее. А между тем Пиза — университетский город, такой же как Оксфорд или Гарвард. Кроме университета и падающей башни тут ничего нет. Университет своими метастазами пронизывает весь город. Идешь и видишь за железной решеткой как-то особо уютный и аккуратный особнячок в окружении итальянских сосен (шишки с хорошее яблоко), табличка — антропологический институт. Прекрасные жилищные условия, о куске хлеба думать не надо, тишина и покой — три факультета можно пройти. Как, наверно, хорошо идти под вечер по этим чистеньким уютным улочкам к себе в покойный и ухоженный дом слегка истомленным изучением никому не нужной антропологии. Или вот современное здание — департамент математики, заодно интегральное исчисление можно изучить.

Так вот, пришел Франческо. Приехал на мощном дорогом мотоцикле. Макарон поели, мяса вкусили, мороженое полизали, вина попили, и я пошел спать. Наутро в доме чрезвычайное положение: Рикардо ходит с поджатым хвостом, а Верунчик ни с кем не разговаривает. Оказывается, мужики всю ночь куролесили (могли бы и меня разбудить). Франческо сбегал и привел проститутку (так Вера сказала, а на самом деле, может, и хорошая девушка). Для меня Пиза в восемь вечера голая пустыня, а человек в два часа ночи на минутку выходит за порог и возвращается с проституткой. Мы ленивы и нелюбопытны.

Вечером, когда Рикардо уже готовит ужин, Верунчик одевается и демонстративно уходит — сами ужинайте. Мы рассеянно ужинаем, но звонок: Верунчик на площади около башни повстречала двух русских и сейчас их приведет. Рикардо заваривает новые макароны, а вино и мороженое у него всегда наготове. Приходят. Молодые люди, путешествуют на автомобиле по Европе. Я ахнул: так вы «новые русские»? Парень слегка смущен, что я ставлю его так высоко, а я разочарован — его спутница безлика и вяла. Тамара в молодости была бросче. Стоит ли рисковать, ходить под пулями и не иметь «наилутчего»?.. Ну вы пируйте, а я лягу, мне завтра ехать во Флоренцию менять билет. В пять утра, стараясь не шуметь, выбрался из дома, поеду первым поездом, кто знает, как там и что. Как ни тихо, но Верунчик высунулась из окна — ты куда? Как куда, во Флоренцию билет менять! Или ты забыла? А, ну, ну. ...Билет до Флоренции стоит 8 тысяч, ехать сорок минут. Пришел контролер и прогнал меня во второй класс, я перешел, но разницы в комфорте не заметил. Во Флоренции вышел на привокзальную площадь, и передо мной остановился автобус с надписью «Аэропорт». В аэропорту показал бумажку, где вчера старательно четкими буквами по-итальянски написал: «Поменяйте билет с 22 сентября на 22 августа». Перемена билета заняла три минуты, но служащий тотчас перенял мой опыт и тоже показывает бумажку, там стоит: 216000. Не понял юмора! Служащий потирает характерно пальцами. С меня? Но за что, за эти три минуты? А если у меня нет этих тысяч? Клерк смотрит уже тревожно-подозрительно, еще миг и нажмет кнопку, прибежит охрана. Плачу (рыдаю) в душе, но тысячи отсчитываю. Я опять нищий.

Пиши, не пиши эти картины, а если судьбе угодно, то умрешь нищим.

Впереди день, а я во Флоренции! Быть во Флоренции и не посетить галерею Уффицы — это все равно что попасть в Париж и не зайти в Лувр. Еще в Таллине я набросал схемку, как никого не расспрашивая, добраться до этой галлереи — от вокзала направо до реки, а там уж по берегу, потому как эта Уффицы и стоит на берегу Арно. Через десять минут был на месте, но если в Таллине, когда я рассматривал буклеты, эта самая Уффицы показалась мне какой-то заброшенной, может быть, даже оставленной на реконструкцию или даже на слом, то теперь я был ошарашен скопищем людей около нее, это была обыкновенная очередь на вход в галерею. Я стал было искать конец очереди, чтобы спросить, кто последний, но вдруг ужасная мысль обожгла меня: ведь я нищий, а меркантильные итальянцы уж, конечно, взвинтили цены на вход во всемирно известную галерею, конца очереди в которую невозможно найти. У меня на руках от былого богатства осталось 36 тысяч, всего навсего, а ведь мне еще брать билет до Пизы. Вот она, бедность, ничего не можешь, все нельзя. Бедный человек никому не нужен, он ничего не имеет права желать и хотеть. А я прожил шестьдесят лет, не зная этого слова, то есть формально я его знал, но облегченно наивно полагал, что это, когда едят одни макароны. На самом деле бедность — это когда ты не имеешь права ничего хотеть, когда ты не смеешь ни о чем мечтать, когда ты никому не нужен и никому не интересен. А мне все: Беломорканал, Беломорканал...

Вернулся на вокзал, взял билет в Пизу. Осталось 28 тысяч. Конечно, обидно, что не пришлось увидеть знаменитое собрание, значит не судьба, буду утешаться тем, что много раз бывал в ленинградском Эрмитаже. Настя вернулась в Ленинград, я приехал к ней в отпуск. Что ж ты все сидишь дома, сказала она, ведь в Ленинграде полно всемирно известных музеев, сходил бы в Эрмитаж. Поехал. Трамвай шпарит посередине Невского, билет стоит 15 копеек (полторы копейки послереформенных), строительные рабочие восстанавливают разбомбленные здания, на Невском три человека — 48 год. Если на Невском хоть три человека, то Дворцовая площадь просто пустыня Гоби. Билет в Эрмитаж стоит три рубля (30 копеек ), я протягиваю свое воинское удостоверение, и мне дают билет за рубль. Смотреть буду истово, ничего не пропуская, ну раз всемирно известный. Под стеклом на холсте лежат фигурки из древнего золота и просто глиняные осколочки, найденные при раскопке скифских курганов. Очень интересно. Перешел к следующему стеллажу, там такие же фигурки, только по-другому сплющенные. А в комнате я один, ну так я и пропущу один-два стеллажа. Осмотр музея Эрмитаж пошел успешнее. Наконец добрался до зала, уставленного фигурами людей. А ноги уж гудят. Сижу на мраморной скамеечке среди голых изваяний. А вдруг кто войдет! Что же он скажет? Он скажет, вот сидит молодой человек, почти еще мальчик, а уже ни стыда, ни совести — сидит и смотрит на голых женщин, если он сейчас такой, то что же с ним будет, когда он повзрослеет, а ведь небось комсомолец, что же за смену мы себе готовим!

Побрел дальше и сделал весьма приятное открытие — оказывается, этот трехэтажный домина снизу доверху набит картинами, а не черепушечками и осколочками, как я вначале подумал. Но смотреть картины сил уж не было. Бредя к выходу, зашел в очередной зал и обомлел от вида гигантских картин, было их всего лишь три или четыре, ну раз величиной со стену. Прямо на меня вываливались огромные, величиной с бочку тыквы, яблоки с мою голову и виноградины с кулак. А вот прилавок, заваленный рыбой. Изо рта огромной рыбины торчит хвост другой рыбины, которую она так и не успела заглотить. Картина про мясо, в углу голова убитого оленя, в его глазу видна фигура охотника, целящегося из ружья в этого самого оленя. Вот так надо писать картины! И сколько потом ни ходил в Эрмитаж, этих картин так больше и не встретил, так что стало казаться, что они мне просто пригрезились. Еще не знал, что фамилии художников надо запоминать, чтобы при случае и блеснуть, а тут был так ошарашен, что наклонился и прочитал на медной дощечке: Снайдерс. Наверно, вскоре после войны, когда еще памятны были ужасы голодной блокады, все тянуло на еду, ну и повесили, а потом поднаелись и убрали в запасники. За те полдня, что провел там, так и не встретил ни одного посетителя. Вот так надо ходить в музеи, а не стоять в очереди по полдня.

Поехал домой в Пизу. Сейчас Вера спросит про билет, имея в виду, что куда ему в чужом городе без языка, а я ей и выдам независимо. Ну, ты поменял билет? — спрашивает Верунчик. Я скромно: поменял. На какое число? На воскресенье. Как на воскресенье!? А что такое, как догова... Вот ты всегда так, тебе на других наплевать, тебе лишь бы себя потешить!.. Да не все ли равно, какая тебе разница, на какой день? А такая, что мы на субботу и воскресенье уезжаем, рассчитывали дом оставить на тебя. Как уезжаете, куда?.. Молчит, сие великая тайна есть, а еще утром никто никуда уезжать не собирался. Не иначе как решили проводить своих гостей до Монте-Карло и устроить там небольшой сабантуй. А Верочка отпустила все тормоза и идет вразнос. Ты нарочно взял на воскресенье, тебе на других наплевать, с тобой никогда нельзя договориться, а ты обязан нас слушаться и во всем с нами советоваться, мы тебя выписали, и ты обязан нас слушаться и уважать, а то парашютистов он смотреть не хочет, купаться в бассейне брезгует, да что же это такое?.. Рикардо увидел, что его любимого Верунчика обижают и вот даже довели до слез, стукнул кулаком по столу и закричал громовым голосом. А я почему-то не переношу, когда на меня кричат. Согласен, недостаток. Начало двадцать первого века, телевизоры и компьютеры, террористы и рэкетиры, проститутки и наркоманы, а он, видите ли, не переносит. Да и когда итальянец кричит, это ничего не значит, это так и должно быть, вспомни фильмы с Мастрояни и Софи Лорен. Но я испугался, постучал пальцем по столу и строго сказал: «Вера, скажи Рикардо, что он не смеет на меня кричать, если он не перестанет, то я уйду из дома». Но Верунчик и не подумала переводить, да я думаю, что это и не помогло бы уже. Я взял чемодан и вышел на улицу, хотя Рикардо и гнался за мной до самого порога. Зачем, уж не морду ли собрался набить? Но не с его животом догнать такого живчика, как я.

Первую ночь провел на каменной скамеечке в глухой боковой улочке около вокзала. Никто за всю ночь не побеспокоил меня, быть в Италии бомжом легко и приятно. На соседней скамье ночевал профессионал. Он подъехал на велосипеде, волоча за собой коробку из-под большого телевизора. Первым делом обиходил своего коня, надежно пристроил его и задал овса. Коробку разорвал на две части, одну половину постелил на скамью, вторую бросил под ноги — вроде ковра, значит. Разулся, разделся, все аккуратно развесил, закурил, уютно улегся и при неверном свете фонаря принялся читать толстую трудную книгу — ну, не детектив же таскает он с собой. Завтра утром приберет за собой, оседлает коня и тронется приморским шоссе в Монте-Карло, потом югом Франции проберется в Испанию.

Утром уехал во Флоренцию и весь день просидел на вокзале — один час в камере хранения стоит 5 тысяч, а таскаться по Флоренции и жаре с чемоданом... Ничего интересного не видел, видел только, как пристанционный мужик облегчил нос с помощью пальцев и потом вытер их о рубаху. А человек живет во Флоренции, может быть, в самом трепетном городе планеты, имеет какую-никакую жилплощадь, прописан, чай, вот даже пристроился подносить чемоданы. А я, приди в ихний горисполком (в мэрию, наверно, все-таки) и попросись на постой, как они, значит, сейчас замашут руками и закричат, что у них своих художников девать некуда. К вечеру уехал в аэропорт. Уютный просторный зал ожидания, покойно и прохладно, но после прилета последнего самолета всех выгнали на улицу, а у меня даже проверили документы и наличие билета — наверно, все больше становлюсь похожим на настоящего бомжа. Таких бедолаг, как я, набралось человек десять, всю ночь просидели на чемоданах у дверей. Тепло, бархатная ночь. А в Москве или Ленинграде можно было всю ночь спокойно продремать в покойном кресле. Но зато в Москве плохо с правами человека.

В шесть утра взлетели в полупустом самолете на Вену. Как взлетели, так стюардессы и покатили свои тележки с едой, я еще удивился, лететь еще два часа, могли бы и не торопиться, но оказалось, что тонкий расчет: для итальянца (европейца) шесть утра это еще глубокая ночь, и весь самолет дружно отказался от еды. Кроме меня. Наелся, привалился к иллюминатору, стал смотреть, как подо мной убегала Европа. Она была такая ухоженная.

Вера росла обыкновенной советской девочкой. Пионерка, приняли в комсомол. Училась так-сяк. Купили пианино, пусть девочка побренчит, а вдруг... Побренчала и бросила. Походила в балетную студию, а вдруг... Школу кончила с грехом пополам, но в институт все же пропихнулась, на вечернее отделение. Два года проучилась, любови подоспели, стало не до учебы. Потом нас обвиняла, что не выучили, а как можно выучить человека, который не хочет учиться.

На базаре Кадака повстречала школьного приятеля, только теперь это был уже не приятель, а «крутой» — поставлял девочек на запад. Не в «дома», просто танцевать в барах. Загорелась, я же замахал руками: надо уметь танцевать, держаться на людях, нужен специальный наряд. Все преодолела, все приобрела. Для начала поехала поближе, в Финляндию. Раз сижу, в окно смотрю, звонок. Знаешь, откуда я звоню? Из поезда! Поезд идет на север, за широкими чистыми окнами огромные заснеженные ели, багровый закат, я в баре — чисто, тепло, покойно. Ты такого еще не видал!.. Понятно, куда мне. Деньги появились, дорогие вещи. А была обыкновенной девочкой. Но, наверно, сидел в ней какой-то бес, потому что однажды вдруг говорит: «Папа, я хочу сказать тебе одну вещь». Давай, говорю, говори. «Я хочу стать актрисой». Слово «знаменитой» на всякий случай опустила. Доброе дело, говорю, вот я сейчас домою посуду, и мы с тобой поедем в Дом офицеров, пусть в народной студии тебя посмотрят, может, ты и в самом деле на что-то годишься. (Времена были, про деньги даже и не вспоминаем.) Больше о театре речи никто не заводил. Потом стала ездить в Италию, выступала в Ливорно, там ее Рикардо и увидел. Увидел, вспыхнул и сгорел. Но что она выступает, ему не нравилось, и он ее выкупил, заплатив неустойку в 8 миллионов. Стали жить-поживать. Иногда ее прорывает, и она отчаянно кричит: «Мама, он храпит!» (А если перед сном в 12 ночи съедать блюдо макарон, то будешь не только храпеть!) Мы смотрим на глянцевую фотографию, где они стоят, обнявшись, на фоне Эйфелевой башни, и недоумеваем, что значит храпит, как все, что ли, храпят? Или: «Мама, у него ничего нет, одни долги!» Мы опять кидаемся к фотографиям и видим, как они сидят в роскошном ресторане и пьют дорогое вино. Или вот они стоят на пороге монте-карловского казино. Я бы, если бы у меня были одни долги, ни за что бы в казино не пошел...

Я не понимаю, почему, дожив до шестидесяти лет, я непременно должен идти смотреть, как на площадь около башни будут приземляться парашютисты, или я никогда не видел парашютистов? Рикардо после работы прыгает в бассейн, плещется и издает первобытные крики, зовет меня присоединиться. Но мне не хочется, я покойно лежу в шезлонге, наслаждаясь нежарким вечерним солнцем, и отрицательно мотаю головой. Назавтра Вера объясняет мне систему дезинфекции воды в бассейне и советует не пренебрегать этим удобством — далеко не в каждом итальянском доме есть свой бассейн. Я не понимаю серьезности ситуации и легкомысленно отвечаю, что меня «не тянет». В тонкой душе Рикардо это все откладывается и наслаивается. Самостоятельность, даже и в мелочах, это есть тот первый грех, который менее всего прощается под всеми широтами. А уж то, что я якобы не могу перенести, когда на меня повышают голос, есть чистой воды фанаберия. Спрашивается, как же он тогда обходился на работе?

В пятидесятом году Рижское нахимовское училище, в котором я тогда имел честь учиться, было наряжено на ноябрьский парад в Москву. Участвовать в параде на Красной площади, о! — это такая честь! Сейчас все побоку, и разные алгебры, и всякие бальные танцы — ножку, ножку! В середине октября парадные батальоны уехали в Москву. Жили за городом в старинных казармах на Хорошевском шоссе. Каждое утро на голубых студебеккерах с якорями на кабинах нас везли через всю Москву под Крымский мост, и четыре часа мы ходили строевым парадным шагом побатальонно, поротно и поширеножно под музыку и без. А после обеда нас везли в Третьяковку, в планетарий, Политехнический музей и в Мавзолей Ленина. Вечером часто театр, преимущественно МХАТ. Но случалось и просто играть на обширном казарменном дворе. Вот так же однажды заигрались, а уж время к ужину, команда: «В две шеренги становись!» Разгоряченные, кое-как построились. Перед строем стоит старшина первой статьи Генка Зарубин, из-под низко надвинутой мичманки презрительно-меланхолично смотрит, как мы все не можем успокоиться. Вот, более или менее: «Равняйсь!». И тут из строя вылетел вытолкнутый чьей-то доброжелательной рукой Мишка. Тут уж у кого хотите лопнет терпение. Генка, не меняя своего презрительного выражения и не вынимая рук из-за спины, дал Мишке пендаля под зад, Мишка вскочил в строй, и мы, довольные и веселые, пошли в столовую, а Мишку с Генкой вызвали к капитану второго ранга, заместителю начальника училища по политчасти, который, оказывается, в это время на крыльце соседнего флигеля чистил свои брюки и все видел. «Он вас бил?» — спросил капитан второго ранга. Бил. Из столовой мы шли под командой уже другого старшины. И больше мы этого Генку никогда не видели, его перевели в другую часть, к взрослым. А по-моему пендаль — это совсем не «бил», пендаль — это вместо: «Товарищи воспитанники, напоминаю, что вы находитесь в строю, а строй есть священное место, которое...», и пошло, и поехало. Если бы я был капитаном второго ранга и заместителем начальника училища по политчасти, я бы ни за что этого пендаля не заметил. Зато теперь не переношу, когда на меня кричат.

3

Сижу за своим столом, за окном идет мокрый снег, пришел троллейбус, вышли люди и пошли по снежной каше. А в Италии сейчас семнадцать градусов. Но зимой там часто идут дожди. Как же она на своем велосипедике добирается до оспидале? Увидел ее в последний день. Вера сказала: «Видела твою докторессу, мчится, как угорелая кошка, даже еще не намазанная, примчится и будет мазаться». Вычислил время и встал на перекрестке недалеко от ворот в больницу. А уж туристов полно, негры раскладывают свои там-тамы и тюбетейки. Какая-то девчонка в шортах и маечке мчится на велосипеде, лавируя меж машин. А это она! Скорей сердцем узнал. Торопится пробить талон. Невозможно представить, чтобы таллинский врач-кардиолог мчался в больницу на велосипеде. Моя врачиха еще в советские времена уже в час снимала ненавистный ей белый халат, надевала шубку и ждала в вестибюле, когда за ней приедет автомобиль.

У Рикардо украли моторину. А казалось бы, уж такой мафиози, такой мафиози. А потому, что основной закон нашей жизни состоит в том, что на каждого крутенького найдется свой крутенький. Потому как варежку не надо раскрывать. У Верунчика тоже затруднения: познакомилась с миллионером, с настоящим. В этой Пизе и обыкновенных-то людей раз-два и обчелся, а она миллионера откопала. Теперь мается: и к Рикардо привыкла, и миллионеры просто так на дороге не валяются.

Данила ходил на выставку и принес оттуда почетную розовую розеточку. Тамара собирается в Америку работать бонной. А ко мне стал захаживать вкрадчивый молодой человек из страховой компании — все хочет выяснить, не специально ли для лечения я ездил в Италию, но я стоял насмерть, что это (болезнь) вышло у меня случайно, спонтанно. Сказал, что за мое лечение его компании пришлось выложить сто тысяч крон. Не фига себе! А я все: «нищий, нищий», а сам пользуюсь итальянским лечением за сто тысяч крон! Когда я теперь начинаю рассказывать Тамаре, как меня вкусно кормили в пизанском оспидале, она говорит: «За такие деньги тебя должны были кормить одной черной икрой». Скажет же человек, наверно, это невкусно, когда ешь одну икру, хотя бы даже и черную.

Но во всей этой истории меня занимает только докторесса Бадолати — как же она могла вот так сразу сказать, что «берет» меня, не поинтересовавшись, есть ли у меня деньги оплачивать лечение?


> В начало страницы <