"БАЛТИКА"
МЕЖДУНАРОДНЫЙ
ЖУРНАЛ РУССКИХ
ЛИТЕРАТОРОВ

№7 (3/2006)

ПРОЗА

 

САЙТ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ В ПРИБАЛТИКЕ
Союз писателей России – Эстонское отделение
Объединение русских литераторов Эстонии
Международная литературная премия им. Ф.М. Достоевского
Премия имени Игоря Северянина
Русская община Эстонии
СОВЕРШЕННО НЕСЕКРЕТНО
На главную страницу


SpyLOG
Дикарёв Герман Николаевич — прозаик, в журнале «Балтика» (3 номере за 2005 год и 1–2 номерах за 2006 год) публиковались его рассказы. Живет в Таллине

Герман Дикарёв (Таллин)

Про счастье

Счастье — это когда вы сами.
(по Экклезиасту)

Счастье, счастье, счастье... Почти также часто как любовь, любовь, любовь. Отличие то, что при любви случается, что и осязаемое — ну там поцеловали в губки или погладили ягодичку, а в счастье ничего существенно-осязаемого не случается. Счастье — это вы сами, это только внутри нас. Мне даже представляется так, что счастье невозможно получить от какого-то внешнего события, нет — только от работы вашей души. И даже не работы, а потребности. Ну вот как машину, чтобы она работала, надо иногда смазывать смазкой, так и душа время от времени требует смазки счастьем. Вашему «я» понадобилось отдохнуть от расчетов, тревог, огорчений, и ваша душа сейчас все отринет и станет открытой радостному спокойствию, и вы удивитесь вдруг, что как, оказывается, может быть хорошо и согласно на душе. На краткий миг. Скоро душа ваша устанет испытывать это счастье, этот беспричинный восторг и вернется в свое обычное состояние, в свой привычный мир, наполненный тоской и озабоченностью по поводу чего-либо. И я даже теперь так понимаю, что вовсе и не следует стенать и заламывать руки, что вот вы не всегда в восторге и счастье, а все больше в заботах и тревогах. Это так и должно быть Это нужно понимать, смириться и терпеть. Помню, как я после садиковского дня отворил тяжелую деревянную калиточку и вышел на Карла Либкнехта. (Теперь хорошо, если найдутся десять человек, которые все-таки знают, кто это такой был, но я вот ходил по ней, по Карла Либкнехта, каждый день). Был покойный, тихий день начала осени; без солнца, но ясно и светло; за высокими облезлыми заборами желтизна садов, листья и на тротуарчике, что я иду; вот я сейчас приду, а бабушка и поставит передо мной маленькую сковородочку с несколькими дольками жареной картошки. Одно дело есть картошку, когда ее много, и совсем другое, когда всего несколько долек и каждая из них в цене. (Может быть и правда, что еды должно быть мало, а?) Воспоминание о картошке, желтизна садов, выглядывающих из-за заборов; тишина и блеклость красок окрест; сознанье, что долгий трудный день (вышивал крестиком грушу на картонке по дырочкам) позади наполнили вдруг душу покоем и отдохновением, я с блаженством оглядел этот внешний мир и удивился, что вот мне вдруг так хорошо. Иду умиротворенный, шаг, другой, третий, и вот все возвращается на круги своя — война, умерла мама, болеет бабушка, завтра надо будет доканчивать грушу, а через два дома базарная площадь, там, небось, болтаются хулиганистые мальчишки. Но был укол счастья.

В 75 году послали в командировку в Москву. Гостиница «Восход» (или «Восток»?), комната на 16 человек. Но парень, бегает, суетиться, не может от переполнявшего счастья усидеть на месте, предлагает выпить.Отпускник из Магнитогорска, приехал в Москву разжиться румынской стенкой. Теперь достал и радости полные штаны. Вернется в Магнитогорск, соберет стенку и надо будет доставать хороший парадный сервиз — опять радость. А потом томики Хемингуэя... Позавидовал — умеют же люди вкушать жизнь. Видимо, не так уж и прав был, что счастье только изнутри, что только от себя. Может и правда, что человек создан для счастья, как птица для полета. Но когда наконец набьет стенку, опять ведь что-то надо будет доставать.Чтобы быть счастливым.

...Как птица для полета. Да, я тоже так раньше думал, что это есть народная мудрость, типа «баба с возу, кобыле легче». Оказалось, что нет, что это сказал-написал вполне определенный человек. Ни за что не догадаетесь кто. А Короленко! Был такой третьестепенный писатель из третьей линии, но, правда, в то время, когда первую линию составляли Толстой и Чехов. При таком составе первой линии не так уж и стыдно находиться хотя бы вот и в третьей.Это теперь, когда в первой линии Донцова да Ерофеев со Швеллером, то считать себя писателем стыдно и зазорно... Это высказывание Короленко о счастьи очень хорошо подтверждает мое мнение, что процент дураков среди писателей примерно тот же, что и среди нормальных людей.

Мне же больше по душе другой постулат о счастье: хочешь быть счастливым — будь им. Дешево и сердито. И стенку можно не покупать. Быть счастливым — это так просто. Вот японец сидит в своем крошечном садике (2 на 2 метра) перед своим крошечным домиком, в котором кроме циновок ничего нет. Сидит час, два. Нет, он не просто сидит, он неотрывно смотрит на ветку сакуры, где наливается утренней свежестью капля утренней росы. Там столько прекрасного и таинственного в этой нарождающейся капле, а ведь будет еще и тот прекрасный миг, когда она все-таки наполнится и под собственной тяжестью упадет на землю около его скрещенных ног... А вдруг этот японец счастлив сейчас? Нет, а зачем же тогда два часа?..

Допустим, что у вас нет крошечного садика, но зато у вас есть эта ваша комнатка (у большинства русских людей есть комнатка).. Вы подсаживаетесь на табуреточке к окну и смотрите. Падают листья с ближайшей березы, идут куда-то люди, между плотным покрывалом туч и дальними купами дерев узкая яркая полоса закатного золота — от нее невозможно оторвать глаз. Но вот она, эта полоса становится все краснее и темнее, и вот уж нет ничего, только тихие синие сумерки. Тогда тоже можно не зажигать свет, а лечь на диван (койку) и закинув руки за голову, смотреть вверх на еле белеющий потолок, чтобы потом, переполнившись все-таки покоем, прочесть-пропеть тихо про себя: «Выхожу один я на дорогу, предо мной кремнистый путь лежит...»

Сидим на приступочке нижнего этажа и трясемся от страшноватого возбуждения — из-за высокой двухэтажной школы медленно, но неотвратимо наползает на двор безобразно тяжелая иссиня-черная туча. Ее набрякшее водой брюхо прямо царапается о печные трубы школы. Вот она переползает все-таки через гребень школы и у нас во дворе становится темно, как у негра в...в желудке. И что же сейчас такое будет? — всемирный потоп, что ли? Зловещая черная тишина, прерываемая всполохами молний и громом небесным. Илья-пророк поехал на колеснице, говорим мы. Мы все уже ходим в школу и знаем про электричество, но с Ильей интересней.Первые капли шлепаются о земь двора как тяжелые медные рубли от Александра Третьего. И стена воды.

Льет три дня. Все пропитано водой: и огород, и заборы, и сараи, и мы сами, потому что все равно ходить куда и надо, хотя бы и за хлебом в магазин. Все наши домовые женщины уже бегали к бочке и набирали полные тазы этой чистейшей целебной воды, в которой так полезно мыть длинные женские волосы. А и ту бочку тоже не узнать. То это рассохшее квелое создание, годящееся только на растопку печи или для самовара, то теперь — это как та баба-ягодка, которую так и хочется ущипнуть за бочок. Но все-таки три дня — это и много, уже и поднадоело. Сидим с Маечкой у нас дома на широком подоконнике, смотрим как льет и льет.

Бешено скучаем. «Хочешь, я расскажу тебе анекдот?» — говорит Маечка. Я весьма польщен — анекдоты рассказывают не всякому, а только уже оперившимся джентльменам. — Значит так: в магазин приходит мужчина и требует шубу. «Вам доху?»- спрашивает продавщица. «Нет, до пя» — отвечает мужчина. Жду продолжения, но это все — главное достоинство анекдота его краткость. Ну что ж, надо смеяться. Смеюсь. Но Маечку, будущую женщину-хитрованку, не обманешь. «Не понял?» — презрительно спрашивает она. Виновато трясу бородой. — Продавщица спрашивает: «Вам доху?» Доха это такая короткая шуба, а мужчина этого не знает, он думает, что продавщица, как культурная женщина не может полностью сказать это неприличное слово и отбрасывает последнюю букву: «Вам до ху?» — так думает мужчина. И он тоже хочет показать, что он культурный, и отвечает ей в тон: «Нет, до пя». Понимаешь, он отбрасывает последнюю букву «т». Теперь понял?... Вот уж действительно, с дураком свяжешься, и сама дурой станешь.

Наутро бездонное голубое небо, тишь и благодать; что было ненастье напоминает только лужа между нашим домом и горсоветом, похожая голубым цветом от неба, конфигурацией и размерами на Средиземное море, которое я уже проходил по географии.

Лужа — это такое богатство и счастье! Сейчас надо вырезать из толстого куска сосновой коры корпус брига или корвета, вставляется мачта, нанизываюся три белоснежных паруса из тетрадочного листа, а чтобы кораблик уверенно держался на воде, приделывается киль — обломок ножовки, а чтобы он не рыскал, а уверенно держался на курсе, в корму вставляется лезвие старой безопасной бритвы. И вот он уже несется, мой кораблик, на всех парусах. Нехватает только белых клубов дыма от бортового залпа и матросов, лихо бегающих по вантам.

Капитан, обветренный как скалы,
Вышел в море, не дождавшись нас,
На прощанье подымай бокалы
Золотого терпкого вина.
Пьем за яростных, за непокорных,
За презревших грошевой уют,
Вьется по ветру веселый Роджерс,
Люди Флинта песенку поют.

Человек, написавший такие стихи, не мог умереть в своей постели, он должен был пасть в бою. Он и пал на той последней, на той святой войне. Но памятника ему так нигде и не стоит. Зато поставили другому, ну который «лягте на пол, три-четыре» и умер от пьянства. Но мне верится, что памятник поставят, не обязательно поэту, а всем этим чистым и светлым тридцатым годам, ведь только в те года и можно было написать такое стихотворение. Это теперь я слышу по радио: «А я и Буся, а я и Буся», а тогда, в тридцатых мы пели совсем по-другому: «Давай пожмем друг другу руки, и в дальний путь на долгие года»... Но хотел бы я знать, кто это такая — Ибуся?

Пройдет всего три года, и вот я уже просыпаюсь от звука горна на борту шхуны «Лавена». «Лавена» — грузовая шхуна, построенная финнами по репатриации для Советского Союза — а что с них взять с этих нищих финнов? Середина двадцатого века, кому нужна грузовая шхуна?, и шхуну передали нахимовскому училищу. В грузовом трюме нары в пять этажей, спят двести молодых тел. Но подъем. В одних трусах выбегаем на верхнюю палубу. Лето, август, но утренняя холодрыга, туман и изморозь...то есть какая изморозь, просто мелкий дождь. Середина Рижского залива, крупная серая волна. Построились на шкафуте, сейчас будет эта самая «лягте на пол, три-четыре» — физзарядка. Но что я слышу? «Налево, на ванты шагом марш!» Что на ванты, не расслышал, понял только, что вот идти надо, но куда же тут идти? А правофланговый уже лезет на ванты, за ним другой, третий... Позвольте, так это и до меня очередь дойдет, что ли? Но ведь это высоко! О чем они думают, наши офицеры и старшины, а вдруг кто свалится и шмякнется о палубу? — погубили ребенка! Но уже лезу, потому что приказ. Приказ — закон для подчиненного, приказ исполняется и больше ничего. Приказ сначала исполняется, а уж только потом обсуждается. Если будем живы. А сам лезу. Вот и марсовая площадка. Глянул вниз, там, широко расставив ноги и задрав головы, что только не сваливались мичманки, стояли капитан-лейтенант Свирский и старшины — они внимательно смотрели, кто как лезет. Ага, значит, если кто сейчас и свалится, то они и поймают бедолагу в свои крепкие мужские объятия. Испугались, значит, что отвечать придется... Ничего они не испугались, просто они смотрели, кто как лезет, чтобы, значит, на военно-морском параде в городе Ленинграде, посвященном Дню военно-морского флота, знать, кого поставить на какую высоту, а то адмирал подойдет на белоснежном катере, прокричит в мегафон: «Здравствуйте, товарищи нахимовцы!», а он — я, который на самой высокой рее, возьми и упади в холодные невские воды. То-то конфуз будет, будут говорить потом, что вот в Рижском нахимовском училище военно-морская подготовка поставлена ни к черту. На параде поставили меня стоять на самом низу. От греха подальше... Так я и простоял всю свою жизнь на самом низу, куда меня так прозорливо и веще поставил старшина. Но я как-то не особенно сильно огорчался этим обстоятельством — всю жизнь мне представлялось, что жизнь наша, людская, есть такое трудное и интересное занятие, что какая разница в общем-то, где ты стоишь. И прожил я свою жизнь в ладу с самим собой — никогда особенно не врал, никого не обманывал, никому не завидовал, никого не притеснял, ни у кого ничего не отнимал.Так, может, счастье — это и есть возможность прожить в ладу с самим собой?.. Так бывало хорошо иногда, что не заметишь как и пропоешь-промурлычешь: «Капитан, обветренный как скалы...» Однажды не уберегся, она и услышала: «Нищета нищетой, а туда же — все про капитанов!» Женщины, эти наши светочи, что бы мы делали без них.

А город Углич с трех сторон окружен лесом, с четвертой примыкает к Волге. За лето в лес сходим раз пять-шесть, это уж обязательно. Если по грибы, так вроде и действительно по делу, потому как набрать корзинку сыроежек не такой уж большой и фокус, а по ягоды — одно сплошное баловство. Это только так называется, что по ягоды — не скажешь же, что вот пойдем просто прогуляемся, нет — по ягоды. А не помню, чтобы принес домой больше, чем на дне поллитровой баночки. Может даже и на ягодное место напали, а все равно оголодавший и обезвитаминенный организмишко не выдержит, да и покидает в рот собранное. Но зато букет приносили из лесу обязательно. Что это были за букеты! И тебе ромашки, и тебе васильки, и тебе,..а ведь больше и не знаю название ни одного цветка, хотя конечно в букете они все были. А уж как он благоухал этот букет разнотравья!.. Тоже ведь потеря, пусть там хоть и не весть какая. Теперь же, если понадобилось, пошел в ларек, купил пять розочек, и все довольны. А зато за водой ходить к колонке не надо и вместо печки батарея центрального отопления, телевизор со ста каналами — щелк, щелк, а сам на диване лежишь. Хорошо.

В лес хожу с Маечкой. Она женщина, знает когда, куда и зачем, я же теленок — мне сказали, я и пошел. Это так удобно, когда ты не сам по себе, а тобой руководит определенно-целенаправленный товарищ. Разве я знаю, что уже пора идти за черникой? — нет, конечно, куда мне, если я все больше в облаках витаю, а Маечка все знает, хотя и старше меня всего на два года. Но диктаторство это ведь не от годов, а от внутреннего настроя и убранства. Так вот пошли за черникой. По Рыбинскому шоссе. Ну и вышли дураками, потому что по Рыбинскому шоссе на краю города сыр-завод и завод часовых камней, так заводские давно уж и собрали все. Но у Маечки свой прицел, свой резон — там Волга недалеко. Конечно, находишься по этому лесу, спину и колени так наскребет шишками да иголками, всякими комарами да лягушками, что одна мечта-прихоть разовьется — искупаться бы. А Волга-то вот она, тут как тут. Женщины — это есть кладези мудрости и предусмотрительности. Ягод конечно не набрали, ягоды это так, один блезир. А вот и Волга. Жарища та же, но вроде и попрохладней, вроде и дуновение какое-то (Эола что ли?) Полез было к воде, но Маечка сказала, что поищем. Идем по тропинке вдоль берега и загрядываем за обрывчик в метра три. Нашли! Крохотный пляжик, с двух сторон заросли трав и кустарников, а сверху козырек обрывчика; чистейший, утрамбованный волнами песок, нога человека не ступала со времен неандертальца. Раздеваться мне не надо, на мне только трусы, и я уже полез, но Маечка сказала, глядя вдаль на противоположный берег: «Давай купаться без всего». Это значит как обухом по голове! А с чем мне еще сравнить то замешательство, в котором я очутился. Но возможно ли это? — - ведь она же девочка! А...а...а... Но где-то там, в темных глубинах моего я и стала прорезываться мысль-чувство, что, конечно же, нельзя, что, конечно же, это ужас, но все-таки и какой-то сладкий ужас... Скинул трусы и скорей в воду, на глубину, но все же не утерпел и мазнул-оглянулся — у нее там вверху такие припухлости, а что надо бы посмотреть и вниз — уж не догадался или не успел.

Идем домой, благостные и тихие. Из заросли ржи уже виднеются маковки угличских церквей, снизу догоняет нас пароход в Москву. Играет музыка, по палубе ходят нарядные столичные женщины, они видят крошечных нас и думают наверно, что какие эти дети счастливые — у них еще вся жизнь впереди, а сейчас они ходили в лес и несут своим домашним букеты лесных цветов. Может и правда, мы были тогда счастливыми?

А потом я вырос, стал взрослым, и счастье, как жизненная категория, от меня ушло. Какое же счастье, если я знаю, что есть болезни, смерть, войны, голод, ненависть и злоба, зависть и подлость, бандиты и шлюхи?... Но вот тихий осенний денек, покойно и хорошо. Я надеваю джинсы, купленные еще в советские времена; легкую рубашечку, купленную в итальянском городе Пиза на тамошней барахолке за 10 тысяч лир; ноги я обуваю в белые кеды за 170 крон; на голову водружаю панамку за 35 крон и легкий и благодушный отправляюсь в супермаркет (магазин такой) за булочкой, за творожком, за сосисочками... а у меня при этом ничего не болит!

Я при полном параде, выгляжу на сто полновесных долларов, парень хоть куда — а хотя бы и под венец, и у меня при этом ничего не болит. Ну ни в одном глазу. Хорошо-то как. Уж и не помню, чтобы когда мне было так покойно на душе и при этом ничего в теле не болело — уж и не в одна ли тысяча девятьсот двадцать восьмом году?

Так, может, счастье — это когда ничего не болит?


> В начало страницы <