"БАЛТИКА"
МЕЖДУНАРОДНЫЙ
ЖУРНАЛ РУССКИХ
ЛИТЕРАТОРОВ

№7 (3/2006)

ПРОЗА

 

САЙТ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ В ПРИБАЛТИКЕ
Союз писателей России – Эстонское отделение
Объединение русских литераторов Эстонии
Международная литературная премия им. Ф.М. Достоевского
Премия имени Игоря Северянина
Русская община Эстонии
СОВЕРШЕННО НЕСЕКРЕТНО
На главную страницу


SpyLOG

Иван Иванов (Пярну, Эстония)

Когда море горит бирюзой

Десять новелл (из жизни моряка дальнего заплыва) *

«Человек, побывавший в море,
навсегда остается
человеком, побывавшим в море»

(Английское присловье)

4. ГОГА ПОБЕДОНОСЕЦ — C — КОПЬЕМ

По борту судна, очеловеченного рыбарями прозванием «Мартын», то есть, МРТ-р — малый рыболовецкий траулер-рефрижератор, петрозаводской постройки, стояли, будто пришельцы с неведомых планет, кряжистые бородачи в оранжевых касках. И в таких же — по цвету — непромокаемых зюйдвестках, заляпанных серебристой рыбьей чешуей. При свете прожектора шла сдача рыбы на небольшую «плавбазу». На старый СРТ (средний рыболовный траулер), приговоренный на списание: в мартен — на переплавку, чтобы потом пустить — на «иголки».

Ни улыбок, ни радостных возгласов: «К нам пришел новый кок!» не было слышно. Все стояли, молчаливо-угрюмые. Видно, не сладко им пришлось хлебнуть при предшественнике нового кормильца, с которым он, Иона Веснин, только что разминулся. Тот с борта, а он на борт.

Черное предчувствие команды, видно, передалось и судовой беспородной шавке, грязно-серой масти. Звонким заливистым лаем, она грозилась разорвать в клочья чужака. Её держал на руках ухарский молодец с плутовато-бойкими, темными глазами. И, щипками подзуживая злючку, громко отчитывал ее, коверкая язык под заику:

– На кого лыаешь, Курат, на кого рычишь? Это ж, ныаш ныовый кандей! Вот завтра не даст тебе, как говорят в Африке, «чоп-чоп», ты не так еще взвоешь.

Для новичка услышать такое, было дурным знаком. Однажды он где-то вычитал, что собаки не кусают ни поваров, ни пекарей. А тут, какая-то беспородная, разноглазая шавка, не захотела признать в нем свого «кыормильца».

То, что новичок был кондовым берегашом, ни у кого из команды не вызвало сомнений. К тому же он еще и сам это наглядно выказал. Только сунулся, было, с промысловой палубы в коридор жилой надстройки, чтобы подняться по указанному внутреннему трапу в рубку, к вахтенному штурману для представления, и так звезданулся лбом об верх дверного проёма, аж железный гул пошел по корпусу судна. Вызвав у кого-то из команды плохо скрытое удовольствие:

– Осторожней! Эдак недолго и пароход пустить на дно!..

Старпом Георгий Гогашвили, а это была его вечерняя вахта, прозван рыбарями за свой горячий южный нрав Гогой Победоносцем — с — Копьем, о чем новичок, разумеется, узнает позже. Сразу же обнаружил в новоприбывшем первородного профана в морских делах. Да еще и признал его лицо, примелькавшееся в небольшом городке, порту приписки судна, за рулем в шоферском окне начальствующего лимузина. И он без обиняков, строго заявил с нарочитым кавказским акцентом:

– Знат нэ хочу, гдэ и кэм работал. Теперь ты — морак, который, должен кумэкать, и как вести судно по курсу. И, как заловыт «золотую рыбку», любымой жене, на её — вечно молодой, кучерявый...! Усэк?
– Секу, — с какой-то стыдливостью, оторопело ответствовал новичок, передернув плечами от неожиданного откровения, словно этот разговор шел в присутствии женщины.

А старпом наставительно продолжал, словно вбивал гвозди в неразумную голову новичка, согласившегося пойти в морские коки-хлебопеки:

– Сам мыныстр рыбной промышленности великой морской дэржавы, вдруг вздумал бы — во время своего отпуска — кашеварить на судне. Скажем, ради забавы-познания моряцкой жизни, про которую уже давно забыл в высоких столичных кабинетах. И он стал бы у меня вертеться на камбузе волчком — варыть вкусные обэды, творыть хлэбы — накоешь! Замывать чисто вылки-ложки. А как шашлык задэлать на противне в духовке, моя забота была б, научить салагу! Усэк?
– Секу, — вновь промямлил новичок. И даже несмело решился замолвить слово за себя, бедного неумёху: — А вот, шашлык-то я, все-таки, «кумекаю, как — задэлать». Да еще и по всем-то правилам. Как вы сейчас сказали: «накоешь!». То есть, на шампуре!
Этим, ненароком, задел национальное самолюбие старпома.
– Гд ж это ты, салага, наловчился, стряпне Богов?!
– А-а, — наплевательски махнул рукой новичок. — На бывшей работе, когда возил на «Волге» главных городских «шефов» на Старую «Мельницу — без мельника». Снимать в финской сауне напряг дневных служебных заморочек.
– Всо! Хватыт базарыть! — оборвал новичка старпом, наливаясь служебной яростью, аж сжал кулаки. — А теперь, запиши себе за ухом. В море только — одын капитан, имэет право ловит рыбу, как умэет и, как выйдэт! Команда же, и в первую очередь — кок, должен и обязан дэлать все так, как надо! Да еще и, как вэлит — Судовой Устав! А старпом, для кока — Всевышний Бог и самый праведный Судия! Но и его, старпома о двух головах, команда всегда готова обменять на стоящего кока с Царем в голове! Усэк?

При этих словах он картинно ткнул себе в грудь большим пальцем, давая понять. На что решается команда: от худа — к добру. И кого теряет!

Старпом «Гога Победоносец — с — Копьем», как потом новичок узнает, был «одын» из наипервейших старпомов, задубевшихся в ипостаси своей непревзойденности, на которых, по его твердому убеждению, держится весь рыбкин флот великой морской державы.

– И послэднее, что должен знать и кумэкать судовой кок, как «отченаш»! — вновь возвысил голос старпом. — Морэ любыт сыльных, а сыльные харчить от пуза, что и крабу понятно! Усэк?
– И даже в шторм любят харчить? — невинно ляпнул новичок, чем вконец раздосадовал неуёмного наставителя:
– Да будет тебе, салага, известно, шторм на море — не помеха харчу! Истый рыбарь, тем более дальнего заплыва, куда ты метишь, раз и навсегда втемяшил себе в башку. Чем круче и выше волна, тем плотнэе должно быть у него в брюхе, чтоб нэ играли в нем черти в рюхи! Шторм ни шторм, но, ежели мы не ложимся на дно, кок, будь ласка, накрывай стол! Четырежды раз в сутки, в точно означенное время. И нэ минутой раньше, и нэ минутой позже. Ибо, это время — священно и нэзыблимо на флоте: меняются вахты! И особо, кок, бди: всякий сбой с харчом на флоте грозит пролэтарской рэволюцией! Что однажды и случилось на российском броненосце «Потемкин». Усэк?

И тут же, вновь вперяясь в растерянное лицо новобранца, старпом, словно выдохся в своих неизменных постулатах. Отходчиво спросил его, с какой-то, скорее к себе, укоризной в голосе, благо в рубке они были, с глазу на глаз:

– Чудо ты морское! Ну, хоть, что-то да ты — в конце концов, кумэкаешь, насчет картошки, дров поджарить?
– Всего, наверное, никто «нэ кумэкает», — осмелел новичок, невольно вновь передразнив своего наставителя. — Да и кадровик в напутствие, обнадежил меня. В море всему, можно, мол, лихо наловчиться. Ибо оттуда, запросто не слиняешь, к жене под юбку.

От такой подставы родной Рыбкиной конторы, старпом аж схватился за голову. Словно забоялся, что от нее сейчас может отлететь какой-то «черепок»:

– Мо-ло-ток — наш ДЧД! Нэ Доктор Человеческих Душ, а как есть, кадровик конфэрансьэ! Да он любого может закадрить в «рыбацкие» сеть-дель, ежели кто придется ему по-ндраву! Но мне-то, старпому, отвечающему на судне, за всё и вся, нэ лэгшэ от этого, чёрт, тебя побэри... Нэ лэгшэ!

И столько в его голосе было сострадания к себе и ко всему рыбкиному флоту, что новичок не сдержался обнадежить его:

– Может, как-то выкручусь... Мне, на всякий случай, жена сунула в баул поварскую книгу. «Кулинарию», на тысячу страниц. Помню, за которую выложил, как вы сейчас сказали мне, на «кучерявый ...» своей молодой невесте, ленинградской, блокадной интернатовке, полностью получку шофера третьего класса!

Пустился в лирические откровения новоиспеченный кок, расторопно извлекая из походного баула толстенный фолиант в светло-зеленом тисненом коленкоровом переплете. И не удержался, чтобы не побахвалиться своим сокровищем:

– Вот! Кстати, по выходе эта новинка получила премию на книжной ярмарке в Японии. О чем писала еще «Литературка».

Старпом принял сей труд скорее, видно, из любопытства. И даже с какой-то оторопью, как бы взвешивая на руке, и присвистнул от удивления:

– Нэ кныга — дубовая колода для рубки мяса! — затем, машинально пустив веером страницы, из добротной мелованной бумаги, он выразительно, по-кавказски, зацокал языком, крутя головой. — Это надо ж, надо ж, одны красывые картынки! — И разразился гневливой тирадой, обличая родную рыбкину контору. — Мы им, на бэрэг отбиваем радиодэпешу: «спасыте наши души!». А нам, что шлют? Чудылу, нэкумэкающего нэ бэ, нэ мэ, нэ кукарэку в поварских делах. И выходит, у бабы нэ было печали, дак, она купыла себе порося, с красывыми картынками!

От досады, он даже развеселился. А встав, по-балетному, на носки ботинок, и как истый горец-комедиант, широко, будто крылами, взмахнул руками. И во всю-то голосину, гортанно пустил крутого петуха:

– Всо хорошо, прэкрасная маркыза! Все хо-ро-шо! — и тут же резко закончил скорбным речитативом. — Только мнэ-то, старшему помощнику капитана, нэкому дать в морду на судне, черт тэбя побэри! Ну, нэкому!

Раздосадованный донельзя старпом высунулся наполовину в оконный квадрат рубки с опущенным стеклом (сейчас сказали б: в «квадрат Малевича»). Кому-то резко махнул рукой в глухую ночь, высвеченную в упор небольшим прожектором с «горе-плавбазы». И продолжил свой вступительный инструктаж, но уже безо всякого акцента:

– А теперь бди слухом и духом! Сейчас тебе укажут штатное место в подпалубной каюте. Располагайся, как у себя дома, и отдыхай. Но прежде выкини напрочь из головы всякую блажь о береге. Со всеми барскими заморочками твоих господ, красных товарищей, на Старой Мельнице без мельника... Ты лучше вспомни свою жену. Как полагаю, не спроста ж ты осчастливил ее таким бесценным подарком из красивых картинок. А вот в этом же поступке ты, салага, оказался уже молоток... Всо!

Он снова, глянув в открытое окно рубки, еще раз нетерпеливо махнул кому-то рукой и продолжил свою миссию высокого наставничества, показывая взглядом на поварскую книжищу:

– Сейчас, спустишься к себе в каюту, пока ночь, вгрызайся, как крот, в эту кладезь человеческой премудрости ради своего спасения!.. Команда уже ужинала с твоим как и ты, никудышным предшественником. Ни дна б ему, ни покрышки! Но, да ладно! На флоте не держат зла в след уходящему. И помни: завтра есть продолжение дня сегодняшнего. Так что рано утром тебя толкнут. А потом будь уже сам с усами! И впредь, лично сам зри свою зарю, петушок-масленая головушка. Итак, до конца рейса, без выходных и праздников будешь крутиться у меня волчком на камбузе, как папа Карла. А на сегодня, как сказал бы наш кадровик-конферансье ДЧД, Юхан Карлович, амба! Усэк? — А теперь, слушай, что я скажу от себя лично: глядэлки мои, не видели б тебя, салагу с мельничной запруды без мельника. Всо!

И тут старпом Гога вдруг с сарказмом — от души рассмеялся:

– У нас, получилось смэх и грэх! Ну, точь-в-точь, как в том анекдоте. Когда великая, читающая держава однажды вдруг оказалась на мели на хороших писателей. И наш незабвенный Лаврентий Павлович, предложил в Кремле своему высокочтимому земляку из Гори — историческое предложение: «Товарищ Сталин, надо немедленно расстрелять, всех членов Союза писателей, чтобы, раз и навсегда, к чертовой матери, покончить с этой морокой! — Иосиф Виссарионович походил-походил по кабинету, попыхивая трубкой, и устало спросил: «Товарищ Берия, а у вас, другие писатели есть?» — «Ныкак нэт, других, товарищ Сталин!» — «Вот и у меня, их нэт. Так что будэм работать с таковыми, какие есть!..»
И старпом Гога вновь едко, с сарказмом, рассмеялся:

– Вот и нам, теперь надо работать, до окончания загубленного рейса с таким заботником моряков, какой есть. С тобой, растэгаем на капустно-луковой основе, если не сказать откровеннее. Ибо других, коков-хлебопеков, нэт в нашей Рыбкиной конторе. Нэт, черт — побэри тебя. Всо!

Вот под эти-то весомые слова в рубку и ввалился чернобородый палубный заика, как спасительное знамение для новичка. Он молча подхватил его баул и они, по парадному, покрытому линолеумом, трапу — спустились в узкий коридор жилой надстройки. Где слева по переборке шел деревянный поручень, на котором сушились немудрящие постирухи рыбаков, майки, трусы, да портянки-онучи, атрибут резиновых сапог — наколенники. Справа шли филенчатые двери кают с поименными латунными табличками их обладателей.

Потом они по более крутому, железному, оттого и гулкому трапу спустились уже в подпалубную каюту-многоместку, раз и навсегда пропахшую насквозь табаком, дешевым одеколоном вперемежку со спертым духом здоровенных мужиков. Тут новичок аж поперхнулся от нехватки свежего воздуха. Провожатый вместо того, чтобы хоть как-то ободрить его, не мудрствуя, откровенно выдал правду-матку:

– А это — есть с легкого слова всё того же нашего кадровика ДЧД, в прямом и переносном смысле, матросский, подпалубный «мавзолей — амба»!

И смело глянув в лицо новичку, он шутливо-всерьез пояснил:

– Случись, тьфу, тьфу!, во время крушения пролом борта. И железную дверь в наш подпалубный «мавзолей», запросто, могут, тем более в темноте, задраить вгорячах «по-штормовому». Не спрашивая: «Мужики, есть тут — кто?!» Потом уж, кричи-стучи, не поможет.

Новичок, то ли от этих слов, то ли с непривычки зашелся в долгом кашле. А тут еще и провожатый, как бы весело утешил его:

– Вот здесь. Под «синей чертой» ватерлинии. А по-нашему, «в подполье», и будешь жить-куковать, да радикулит наживать с нами, палубниками. Страшенными перхунами во снах, после дневного усердия на палубе.

И он, как завзятый гид, продолжая знакомить новичка с судном, указал рукой на лежак, на рундуке под иллюминатором-«глухарем»: — А это, запомни, твой космический «ящик«, в который будешь бросать на ночь свои уставшие за день мослы.

И догадавшись, что был не понят, пояснил: — Дрыхнуть будешь в этом «ящике: голова-ноги, ноги-голова!» А планка, присобаченная сбоку, чтобы во время качки-лагом ненароком не шмякнуться на палубу. Усёк? Как любит нас «уесть» наш старпом Гога Победоносец — с — Копьем, напирая на букву «о». — Всо!

За переборкой, в машинном отделении, загрохотал главный дизель, набирая обороты и вызывая вибрацию по всему судну, от которой — занудливо зазуммерили на полке пустые одеколонные флаконы. Чернобородый, поймав на них удивленный взгляд новичка («почему их, мол, столько много?!»), бесшабашно хохотнул. И многозначительно щелкнул прокуренным желтым ногтем большого пальца себе по выразительному кадыку:

– Хх-а! Иногда, после очередного схваченного пустыря, когда невод приходит с одной тиной морскою, делаем себе внутреннее «обытирание!» — И тут же он сделал на полном серьезе покаяние: — Да, не «заика» я... Просто так, валяю дурика под нашего старпома Гогу.

И будто сторожкий конь, он, прянув ушами, определяясь во времени и пространстве, сказал:

– Полный! Побежали — с поиском... — и тут же, спохватившись, что еще не представился, протянул шершавую ладонь:
– Дак, Андрюха Синдиский! — Это прозвучало в его устах, не менее, чем бы «Папа Римский!». А, запечатлев новичка себе на память, белозубой улыбкой, словно фотовспышкой, пояснил: — Из Синдни я, потому меня так сразу и перекрестила пароходная толпа. За мою дурацкую присказку. Встреваю в разговор — по делу и не по делу — с одних и тех же слов: — «А вот у нас, в Синдни!»

И переведя дух, он, как бы повинился перед новичком команды:

– А вообще-то мы тут, если сказать начистоту, все немного прибабахнутые! Например, наш дед Кубыня. От слова кубышка: «что — вдоль, что — поперек!» Рыбак-тихоокеанец, тоже любит встрянуть в разговор, о чем бы ни шла речь, о пароходах, рыбе, бабах, с одних и тех же слов: «А вот у нас, бывало — на Дальнем Востоке!..»

И как бы и не было этого никчемного разговора, Андрюха Синдиский еще раз сильно тряхнул руку новичку:

– Ну, выходит, пахать будем вместях! Только ты, ежели чего-то не знаешь по-нашенски, не бери в голову. Все перемелется — будет мука!.. До моря я работал на совхозной мельнице. Так что, мы, палубники, тут все, в основном, в первом колене. Главное, для начала тебе надо затвердить себе, как отченаш, заповедь старпома Гоги из трех моряцких слов: «палуба, камбуз, гальюн»! И ты уже вездесущ на пароходе. Усек? Кстати, это тоже его любимое словцо.

И с этими юморинами, которые, как топором врубались в сознание новичка, он, Андрюха Синдиский, и отбыл из пароходного «подполья», гремя по гулкому железному трапу своими ушастыми сапожищами-наколенниками. И в полный голос, продолжая давать о себе знать:

– Как только приберусь на палубе со всеми делами я — приду. И заделаю тебе, от души, крепчайшего «чайковского!» А пока, ты кукуй здесь. Иначе, в салоне — хана тебе! Навалятся толпой на одного тебя, как на бедного сродственника, с бабскими расспросами: «Кто, откуда и как ты, такой гарнюсенький, дошел до веселой житухи кока-хлебопека?» Надеюсь, на все эти любопытства ты уже, наверное, в рубке ответил старпому, Гоге Победоносцу — с — Копьем! А ежели нет — ответишь еще. Тут всегда есть время покаяться пред собой. Вот, все это и есть, то самое, для краткого соображения, что впечатано в слово нашего кадровика — «Амба!»

Оставшись наедине с собой, незадачливый лже-кок Иона с какой-то щемящей тоской в груди и все еще с трезвоном в голове от ушиба в железном дверном проёме осмотрелся. Указанная койка-«ящик» над рундуком показалась ему на свежий глаз попросту тараканьей щелью. Где лежать еще можно было. Сидеть же никак нельзя, чтоб, не горбясь, под старика. На противоположных сторонах каюты, образуя узкий проход, стояли две двухъярусные железные койки, намертво привинченные к палубе. И один, на пять душ!, глухой иллюминатор. Изнутри затуманенный табачной копотью. А снаружи — сплошь подернутый лягушачьим «шелком» ядовито-зеленой тины, чтобы подпольщики, вишь, наглядно помнили, где они находятся.

И ему, новопоселенцу матросских хором, откуда-то из глубины его обострившегося сознания всплыла однажды где-то вычитанная и застрявшая в голове, как ржавый гвоздь без шляпки, который не вырвать, не вытащить никаким гвоздодером, притча генерала Ермолова., героя первой Отечественной войны, после выдворения французского нашествия из России, перед его новым назначением и с продолжением службы на Кавказе 1816 года: «Направимся туда, куда влечет нас — наша судьба».

До тупеющего сознания новичка туго доходило. Что ему, недавней «белой кости легких хлебов», теперь придется здесь, как сказал Андрюха Синдиский, «жить и «пахать, да радикулит наживать». И, по совету кадровика, ему надлежало еще и сходу полюбить от души! брадатых бармалеев.

И первое, что ему пришло на ум: «Ох, Иона, Иона, и заварил же ты себе эдакую отчубучу». Озвучь эти мысли перед ухом жены, да она бы еще и не такое сказала: — «Наконец-таки, и доигрался-допрыгался, мой неуёмный турист-кустарь».

Ему же, «неуёмному туристу», если сказать честно, сейчас хотелось заплакать. И он, наверное, пустил бы, мужскую скупую слезу. Благо никто его не видел. Но тут он услышал какие-то странные, когтисто-царапающие подскоки на железном трапе, перед открытой дверью подпалубного «мавзолея — Амба». Ему стало как-то жутковато от мысли: кто бы это тайком, смел, среди мужиков, скрадываться к нему, несчастному? И на его горькую догадку перед ним предстал на высоком пороге, (виноват!) комингсе, огнистый, будто начищенный на пасху бабки Грушин ведерный самовар из «цыганского золота», откормленный зобатый петух! Ему помнилось, что из-за резкой перемены своей планиды, у него «поехала крыша». И пришелец, косясь на гостя птичьим глазом — красной бусиной, тоже в каком-то недоумении, как бы спросил его, чужака: — «КОКО (ты — кто?!)»

– А ты, кто тут — быудешь?! — поборов в себе наваждение, не растерявшись, спросил новичок, заплетающим языком под брадатого заику, Андрюху Синдиского. — Ты что, мой — жыареный петух. Пришел, клевать меня — в одно-енто место, дыа?

Краснобородый качнул, будто королевской короной, толстенным зазубренным гребнем. А затем выгнул шею, смело, с достоинством представился. Будто на ранней зорьке победно поведав миру о себе — во всю, сытую петушиную голосину. Да так, что от усердия аж разрядился жидким пыжом на палубу: — КУ-КА-РЕ-КУ (Петрович, мол, я)!

– А ну, кыш, отсюда, негодный! Пшёл к себе — на курятник, там и горлопань! — топнул ногой оскорбленный новичок.

Петрович же оказался малым не из робкого десятка. Ощерись, став враз вдвое больше, он храбро налетел на своего обидчика. И давай его, как долотом, долбить тупым носом, куда ни попадя. Бить наотмашь обхватистыми крылами. Царапать острыми шпорами колени. Отбиваясь от наянистого драчуна, оскорбленный кормилец отважных рыбарей в сердцах, обидчиво и покаянно к себе взвопиял:

– Ё-моё! Не пароход, а какая-то скотобаза!

Наверху, в коридоре, тут же, ответно грохнул раскатистый хохот. Совсем не трудно было догадаться, кто подослал известного драчуна Петровича Краснобородого на «МРТ-р 10» знакомиться с новым кормильцем. И эта экстренная новость по матюгальнику коротковолновой связи тут же пошла гулять по всему промыслу, от судна к судну, на все лады потешаясь: — Ха-ха! — Однако ж, дожились-таки в нашей «Рыбкиной» конторе... Выходит, первого чиновничьего водилу легких хлебов пришлось просить у города прислалать к нам, на пароход, вместо — кандея...

5. КОК ИОНА

«Чем-то я завтра обрадую брадатых?» — подумалось новоиспеченному коку, не сварившего еще ни разу маломальского обеда не только для какой-либо толпы, но и для дома. Он всегда считал: кухня — понятие женского рода. И, как бы старпом из старпомов! Гога Победоносец — с — Копьем, не отнесся к его, «вкусным картынкам», вся надёжа у новоявленного пароходного кормильца была на толстенную книжищу «Кулинария». К тому же, во спасение его, неуёмного туриста-кустаря, её благоразумно сунула ему в походный баул жена Аля, не пожалев своего свадебного подарка. Но и появляться же с ней на кухне, с посудно-громыхающим названием камбуз! он не решался, засмеют, мол, брадатые хохмачи.

И вот, дождавшись глубокой ночи, когда рыбари, управившись со всеми палубными делами, богатырски захрапят в своих «космических ящиках «голова-ноги, ноги-голова», он тихо вылез из своей «тараканьей щели». Достал из баула «спасательный круг» — увесистую книжищу большого формата. Затем задернул штору и затаился, как таракан в потолочной щели, при свете ночника в изголовье. Где с трепетным чувством вхождения в неведомый ему мир «красивых вкусных картинок», пароходный одержимый книгочей и открыл тисненую коленкоровую обложку. Будто (как ему послышалось!) «отворил» со скрипом тяжеленную дверь в сокровищницу мудрейших рецептов. И на первой же странице ему бросилась в глаза, выведенная крупным курсивом — с наклоном, слева — направо, как ключ к сей премудрости, заповедь:

«Нормальная и полезная еда есть еда с аппетитом. Еда с испытанным наслаждением.» Акад. И. П. Павлов.

«Однако ж, молоток-академик, видно, знал в этом деле толк!» — порадовался окрыленный чтец по безвыходному принуждению. И уже на другой странице, тоже из «заглавных!» он нашел для себя и нужную «памятку», с которой, пожалуй, согласился бы и его строгий старпом: «КУЛИНАРИЯ требует к себе очень усердного — прилежания, заботы, точности и порядка. Искусство кулинарии есть — древнейшее — из ИСКУССТВ, его истоки уходят в глубь — тысячелетий, к костру первобытного человека...».

«Ух, ты!» — мысленно удивился «кустарь-романтик». От сознания причастности к одной из прекрасных муз — дочерей Зевса его даже в жар ударило, выключив в нем какой-то рубильник — о чем-либо соображать.

И так он лежал какое-то время, притворяясь, что умер. В надежде, чтобы, открыв глаза, убедиться, что вся его затея стать не просто моряком, а еще и коком-хлебопеком была для него какой-то кошмарный сон: «Это ведь не жене состряпать глазунью: как выйдет. Съели бы свой «шедевр» за милую душу, тут и песенке конец. Как когда-то их дочка-ясельница заканчивала свои короткие стишки». И он вновь строго приструнил себя: «Иона, хватит — несусветных бредней — ша!» В отчаянии назавтра предстать перед пароходной «толпой голым королем, то есть неумёхой, великовозрастный новобранец камбузных дел вознамерился-таки к утру наскоро вызубрить хотя бы несколько самых простеньких рецептов. На намек старпома насчет картошки — дров поджарить:

«А там, видно будет, авось и пронесет, мол, всесветное посрамление».

А вскоре он и вовсе пал духом, как только дошел до граммовой дозировки и непонятных ему кулинарных слов: «пассерование, бланширование, припускание, расстойка, фритюр, кляр, покромка, анчоусное масло, паприка!»

– «Эврика, что ли?» — подумал кок-неумёха, совсем сбитый с толку. И романтику, возомнившему, что он все сможет, все осилит, всего добьется, пришлось усмирить свою гордыню. Рассматриванием, то бишь, великой «Кулинарии», с её аппетитно красочными «картынками» яств, предназначенных для банкетно-ресторанных столов:

Свинина по-домашнему.
Свинина по-строгановски.
Говядина, тушенная с черносливом и вином «Мадера».
Поросенок, жаренный с гречневой кашей.
Кролик, запеченный с капустой.
Заяц жареный в сметане.
Гусь с яблоками.
Утка по-пекински.
Индейка, жаренная с репой...

«Это, надо ж!», — подивился чтец от своей безнадёги. И ему откуда-то, из давно забытого детства, донеслась бабки Грушина потешная прибаутка, которой она пыталась убаюкать его, свою неугомонную «кровинушку»: «Я сидел на пню, и хлебал репню»...

И он вновь строго приструнил себя:

– «Иона, ша! Нельзя ж так расслабляться!» — И дальше, «погнал лошадей» наверстывать-догонять то, чего ни духом, ни слухом не ведал:

«Котлеты рубленые.
Котлеты по-пожарски.
Котлеты по-киевски.
Бифштексы натуральные.
Бифштексы с луком и жареным яйцом.
Ромштексы, антрекоты, лангеты...
Солянка сборная.
Селянка грибная.
Супы, рассольники,
Борщи, щи — горячие и холодные...»

И чем дальше в лес, тем больше дров. Да еще и в превеликом множестве по своему разнообразию. Из любопытства он даже заглянул на последнюю, тысячную с гаком страницу. Чтобы окончательно впасть в душеный столбняк от четырехзначной цифири: 3530 рецептов — с «красывыми картынками».

«Неужто это все надо знать и уметь?!» — ужаснулся кок. И тут, на одной, случайно открытой странице, внизу, его привлекла жирная рамка. Видно, как он сообразил, для особого внимания. — Ба! (чуть было не вырвалось у него вслух). Иначе бы, ей-ей — нарушил блаженный сон брадатым перхунам. И нате: «Лягушачьи бедрышки! После снятия кожи и вымачивания в холодной воде, бедрышки обсушиваются и — панируются в муке.

Затем обмакнуть во взбитое яйцо (разбавленное — наполовину водой) и вторично панируются, но уже молотыми сухарями. И обжарить во фритюре до золотистой корочки. Подаются жареные бедрышки с зеленью петрушки, кинзы и молодым сухим вином.»

– Вот бы и мне для начала козырнуть, такой сногсшибательной «фирмой»! — вдруг помечтал радетель рыбацких чрев. Найдя для себя, что состряпать, такое блюдо — проще простого. К тому же в детстве он не боялся живых лягушат. Смело наживляя их на якорьки рыболовной снасти — «дорожки», которой пользуются с легкой осиновой долбленки-душегубки. На реках и в озерах его незабвенной «Новгородской Гуще». И он, тут же — ближе к делу — как бы из интереса попытался прикинуть в уме, сколько ж потребовалось бы отловить «товарных» лягух с полноценными бедрышками? И тут у него вышла заковыка. «Где столько всего прочего (зеленой петрушки, кинзы, лимонов и сухого молодого вина) взять в море, чтобы для первого знакомства ублажить брадатых бармалеев?» Как заповедовал ему при первой встрече незабвенный кадровик «рыбиной» конторы ДЧД. Но он не знал еще количества команды. И много чего другого. Ну, хотя бы, сколько отпускается денег на суточный рацион рыбаря? Иначе бы он и вовсе повесил нос.

Да и сон уже брал свою власть над ним. И сон-то, зараза, был непростой. А самый, что ни на есть, моряцкий! Со щемящей тоской по берегу. О чем и заповедовал ему бровасто-плешивый кадровик Юхан — «Амба». Только, правда, не про жену, которая, по его словам, должна была предстать перед ним заревым облаком. Хотя про нее, видно, еще и рано было вспоминать. А снилась ему, его прежняя «проклятая» работа на чиновничьей «Волге», овеянная духами секретарш. Да и не только их... И хорошим табаком. Случалось, и — нередко даже, и коньячком тоже. И вот в этаком-то вельможном чертоге на колесах он, водила легких хлебов, до ломоты в костях балдел на богатых коврах мягких сидений. Запоем читал книги. Хорошо, что еще страсть такая жила в нем со школярства. А так бы, и вовсе вышел срам! Сидел бы просто так, будто от нечего делать. Как суслик, разморенно подремывая себе в усладу и бездумно поглядывая из своей теплой «норки» на свет Божий. И без конца, выжидая своего шефа, чтобы услышать от него, словно записанное на магнитную пленку, всего лишь одно слово на полураспев: по-еха-ли! «А куда, собственно?.. В горком ли через улицу, наискось. Или в пригород, если время уже подошло ближе к вечеру. На «Старую Мельницу — без мельника». Где, вместо порушенных исконных жерновов, была с изыском обустроена стилизованная финская сауна, он уже догадывался по голосу: «Как? Что? И куда?» Это и была его работа: «мы — пахали!»

Когда же, случалось, на него накатывалась волна китайского самобичевания: «а правильно ли я живу?», он всякий раз находил для себя оправдание: «ни я — первый, ни я — последний! Вона, сколько гладких, заспанных котов жирует в сверкающих лимузинах у парадных подъездов, начиная со столичных и кончая уездными».

Его «посадниками» были все лица с уважительными «отчествами», у которых он, Иона Веснин, и служил в «кучерах» на «Волге», с хромированным «оленем» на челе. Вследствие постоянных политических «турусов»** в верхах. И местечкового гнуснейшего подсиживания-подкапывания заступами, заточенными на кремнистых кругах черной зависти и неприязни к себе подобным. Они, его лимузинные «посадники», время от времени менялись. Уходя, кто на повышение, кто на понижение. А кто-то — от расстройства, считая себя незаслуженно обойденным или обиженным, и вовсе, сразу, сам отбывал в небытие — с концами. Тут уж ничего не попишешь: кому, что было заказано на роду.

Он же, водила легких хлебов, как заговоренный, все оставался при чиновничьем лимузине. Будто ключ от зажигания, без которого нельзя было ехать — «ни туды и ни сюды»! А раз так, он все больше и больше обуркивался, не то в лакея, не то и в прохиндея. А став таковым, потом — известное дело, ох, как не просто сбросить с себя ново-обретенную личину. Тем паче, и отстоять саму суть свою подноготную. Тут впору было и Лазаря запевать: Боже правый, ежеминутно, прощая всем и вся, грехи наши тяжкие, Ты, уж, не забудь и бедного автора этих строк. Дай и ему крепости духа, чтобы, случаем, не покривить душой. Ни перед самим-собою, ни пред тобой, Господи...

В тот суматошный день встречали, а затем и провожали какую-то важную персону — из Центра. После прощального, как было заведено со времен царя Гороха, посошка на границе уезда (а тогда он назывался уже «раем», от слова район). Они, сплотившаяся в застолье управленческая рать, снова рванули на «Старую Мельницу — без мельника», чтобы расслабиться. Надо ж, какой бытовал тогда весомый термин (!), ото всех дневных дерганий и заморочек, ожидаючи высоких гостей.

С расчетом на продолжение подобных пирушек-вечерий, уже в кругу — своих и себя, и заказы для дорогих гостей из Центра, делались в лучшем ресторане города. И соответственно, с явным походом. А вдруг, чего-то, мол, не хватит. То есть замалит? А на дворе-то уже ноченька темная, хоть кричи «караул!» Что тогда делать: «Где, откуда все взять?» К тому же еще и без денег, «за так» все взять-то! Но, правда, и то, зная, что местный налогоплательщик, всюду терпелив. Он все сдюжит, ради своих избранников любимых. И где-то уже за полночь отцы города — светская голова и его духовно-партейный пастор-секретарь районного масштаба, возвращались «тепленькими», по домам, вальяжно восседая на заднем сидении. И будучи уже изрядно подшофе, но не настолько, чтобы ничего не помнить и не быть себе на уме. Скрывая свою неприязнь друг к другу, они изводили себя в «товарищеской преданности». Смачно, взасос лобызались, будто, именно про них и было сказано в божьем Писании: «Ирод клянется, Иуда лобызает, да им веры — неймут».

О! это было время Великих Лобзунов, на которых хотелось походить, и всем лобзунам помельче. И на всей-то шестой части суши...

А рядом, с водилой градоначальника сидела красотка неопределенного возраста.

И таких же неопределенных занятий. По шутейному прозванию завсегдатаев банного досуга — Сима, «Система». Видно, это произошло от её наречения по святцам: Серафима — «Пламенная!» И истинный цвет её пышных огненно-рыжих волос, отбеленных химией, можно было разглядеть только в финской сауне. И то случайно, когда она в охотку, для «оживляжа» начальствующих старперов, на разгон нужного настроения выскакивала из жаркой парной, в чем мать родила. И со всего-то разбегу — бул-тых!

В колдовскую мельничную запруду — без мельника. С игриво-обмирающими возгласами, вечно непорочной девы: — Ой, мамочки, ой, умру — счас!

Не имея никакого юридического отношения к партийно-административной элите, она, Сима-Система, бухгалтер горторга средней руки, была постоянной компаньонкой престижной загородной сауны, якшаясь накоротке с шишками местного значения. Без нее не обходился ни один приём на «высшем уровне». В её обязанности вменялось, по какому-то хитрому совместительству, быть заботливо-пробивной хозяйкой. Знающей «где, что и когда?» можно заполучить все необходимое для гостевого банного досуга. Широко вошедшего в моду средь разрастающегося начальствующего «корпуса» на одной шестой части суши. И, разумеется, все получить — честь по чести — по деловым бумагам. Скрепленным высокими подписями, а затем, заверенным еще и гербовыми печатями. Чтобы и комар носу — не мог подточить. Но и это еще не всё. Самим Богом одаренная привлекательной женственностью, настолько же и от Дьявола — жеманностью, ей, Симе — Системе, не возбранялось быть и обаятельно приветной кокеткой без комплексов. Из чего она не чуралась и корысть для себя поиметь, игры ради! Например, почувствовав, когда дорогие гостюшки местного «прихода», изрядно выказав на халяву свой размах рабоче-крестьянских душ, она всегда была готова мило охмурить их шутейным распевом:

– «Ой, мальчики, ой, душечки, ха-ха-ха!» — и все дела.

На стол выставляла с задорным пристуком простую бутылку азербайджанского розлива. А марочную, армянскую, длительной выдержки, оттого и умопомрачительной дороговизны! припрятывала невинно у себя, как бы в бесхозном, но шикарном «евро-чулане». Как она называла свою бездонно-модерную сумку, с портретом Че Гевары на боку. А почему именно с ним? Да потому, что его лохматый образ хранился у нее между пышных грудей в серебряном кулоне, как заветный: дружок-милый! А к ней он попал на глаза от шофера-хвата, который, ожидаючи своих шефов, постоянно и много про все на свете читал в газетах и журналах. И в то же время, безалаберно храня их у себя под сидением, доверенного ему кастового дорогого лимузина.

А она, будучи наедине на служебной кухне, видно, то ли от сглазу, то ли опять-таки потехи ради, бывало, взденет подол (по последней моде — короткой юбчонки) выше некуда. И эдак, в свободном движении точеной ножкой, не спешно, но строго по солнцевороту — слева-направо перекрестит экспроприированную госсобственность под откровенный смешок единственного свидетеля ночной операции «Ы» шофера-хвата: — Вай-вай, дева, что творишь. Это ж — копец капитализму! А спустя какое-то время, она, неповторимая, Сима-Система, еще и тост выдаст ему. Хоть стой, хоть падай! Можно подумать, что она не одну ночь провела на Карибе, в пальмовом шалаше на тайней сходке с мировым лохматым парнем: — Так крякнем, дорогие товарищи, за мировой баланс справедливости!

– Вай-вай! — опять смеётся, шофер-хват, вспоминая уже своего дорогого сродника. Плотника высочайшей руки, Данилу Причумажного, с лесистых берегов бегучей реки детства своего, на порожистой Мсте, который про таких бедовых дев — сорви голова — говаривал: — «Вот и возьми её, козу рогатую, за рупь двадцать!»

А она, здешняя, по-домашнему с поджатыми под себя ногами, сидела рядом с шофером-хватом, была какая есть. Холеная, в меру пьяна и возбужденная сытым ржанием загулявшегося на тайней вечере бездельного мужичья, время от времени поддавала коленями ему в бок. И шало пришептывала, благо ее воркующий голос приглушала лившаяся из приёмника томная ночная музыка, располагая к интимной беседе:

– Да, со мной, девочкой, у которой ноги растут прямо от мочек ушей, не уснешь ночью. И не соскучишься на мягком диване. Как ни повернись, всюду мешают мои колешки.

Подкрутив громче музыку, жарко шептала ему на ухо: — Миленький, сейчас отвезешь по домам своих мужланов-лесбиянов к их давно заждавшимся женушкам, а сам быстренько обратно! И встань там, где я сейчас сойду, как конь перед зеленой травой!

И как ни в чем не бывало, она оборотилась лицом к отцам города: — Мальчики, чао-какао! — и опять: — Ха-ха-ха! — Сима-Система, как-то умеючи хлопнув отсеченно за собой дверцей, была уже на тротуаре. А затем, послав один на всех воздушный поцелуй, игриво качнув окатыми бедрами и, пританцовывая, четко цокала по ночному городу. С раздутой модерной сумкой на боку, меченой лохматым парнем далекой Карибы...

А чиновничий водила, досыта наевшийся «легких хлебов», смотрел ей в след и думал: «Да, пока еще совсем не засосало, надо бежать подальше от этого трясинного болота. И чем раньше — это случится, тем лучше будет для меня...»

Под утро палубников подняли ставить трал. Новоиспеченный кок Иона, будто и впрямь придавленный дубовой мясной колодой — тяжеленной «Кулинарией», сквозь тревожный сон слышал их насмешливые смехи-потехи: — А новенький-то, ныаш кыормилец, каков! Да он же, ё-моё, быаптист ведь! — выкомаривал Андрюха Синдиский. — Всю ночь, нашептывал какие-то мыолитвы из непонятных слов. Оказывается, лампадное масло называется — анчоусным.

– Ух — ты, и верно — святой угодник! Вона, и тяжеленная Библия лежит на груди...
– Хх-а, сменяли шило на мыло! Ежели, раньше что-то еще ели-хавали. То теперь же, как пить дать, перейдем на святой дух!

Так, враз размаявшись, палубники с горьким хохотком и потопали по гулкому трапу к себе на палубу — ставить свой трал-близнец.

Все ушли из «мавзолея — Амба». И только кок-неумёха еще оставался лежать в своей тараканьей щели, досматривая блаженный сон нового, золотого Времени, воровски раскатываясь на чиновничьей «Волге» с Симой-Системой.

И только они въехали, было, в загородные, так знакомые им лесные уединения, как его кто-то растормошил, ласково шепча: — Шеф, пять часиков уже — пробило! Слышь-ка, как наш Петрович-Краснобородый, на верхнем мостике, при свете прожектора, уже славит новое утро! И тебе, дорогуша, пора дежу ставить. То есть, квашенку затворять. Хлебушек у нас кончился. А булочных тут, за углом, у нас нет, как нет.

– Ясненько! — нашелся, что ответить шеф-новичок. И эдак, бодренько, как Ванька — встань-ка, хотел, было, сесть. Совсем запамятовав, что этого делать ему было никак не можно. И так звезданулся лбом об верхнюю обшивку потолка; все, что в ночи было прочитано и увиденное на картЫнках необъятной кулинарии, напрочь вылетело из головы.

Пришел незадачливый кок к себе на камбуз (слава Богу, хоть это-то слово не запамятовал!), а с чего начинать свой новый трудовой путь, убей, не знает. А главная незадача, надо было срочно ставить дежу, квашенку затворять. Про что дотошный кадровик ДЧД — конферансье (он же и ДЧД, и «Амба!»), видно, запамятовал, обмолвиться.

Новичок, кок Иона, почесал в затылке, а другого ему, пока ничего не дано было делать. И по вчерашнему совету — в рубке — от старпома Гоги Победоносца — с — Копьем, он стал воскрешать в памяти детства свою заступницу и наставницу во всех своих жизненных делах, бабку Грушу. Великую мастерицу ставить хлебный шипучий квас, творить хлебы круглые, как жернова. По воскресениям — печь пироги с капустой и луком. А в престольный яблочный Спас мужикам на закусь она выставляла на стол и рыбник — «объеденье», с «основой» из крахмальной крупы саго. А уж блины, которые были для неё особая страсть! Про них она так говаривала соседским стряпухам: — Блины — «печти», красавицы, мои родимые, все едино, что и цепом, бывалучи, молотить на гумне. Только бабе-то надо-ть вертеться, для лада, перед челом печки ища сноровистей да увертливей. Тадысь и будя, все ладиться на ять!

Сколько бы он не ворошил память детства, кроме «красных» блинов, затворенных наполовину на гречневой муке и самой бабки с разрумяненными щеками от жара углей в загнетке печи, ничего не мог припомнить. Так, на свой страх и риск он и решился на выпечку хлебов в то первое, достопамятное утро на судне. Вспомнив, что его бабка Груша после замеса, перед тем, как водрузить квашню на край печи, истово обносила ее рукою — перстне! он тоже махнул рукой над своим тв(рилом: крест-накрест. И сделал это, скорее, в потешание над собой. Только богохульствовал он напрасно. Тесто не поднялось, да еще и осело на «оселок». Хлеб получился «сам-сам»: тяжелый и липкий. Попробовал кок-неумёха отрезать ломоть себе на пробу. И нож увяз, будто в разогретом сапожном варе. А тут еще и с обедом вышла заминка. Не уложился во времени, вопреки строгим наставлениям старпома: «нэ на минуту — раньше, нэ на минуту — позже!» Иначе, мол, «ЧП» на судне. Ибо это время — священно на флоте — меняются вахты. Тут шутки прочь!

Изварзаканный с головы до пят в муку и тесто, кок отнес в салон на столы свое горячее и липкое творение и затаился у себя на камбузе, доводя развезенную без начала и конца немыслимую стряпню. А в салоне заждавшиеся обеда рыбари от нечего делать стали громко выстукивать ложками по столу тревожную, как нельзя, подходящую моменту, песню: то ли еще будет?! И там же, в салоне вдруг громко загоготали, радостно, как гуси на восходе солнца. А затем с притопами и прихлопами дружно рванули лужеными-перелужеными глотками на мотив «Калинки»:

Из-за лесу, лесу — темного,
Волокли да его огромного!..

«Плакать надо... Хлебушек-то и впрямь не задался, а они, черти полосатые, еще и веселятся», — растроганно подумал кок Иона. И у него как-то сразу отлегло на душе от своей первой неудачи. Он почувствовал, как по его жилам жарко потекла, заповеданная кадровиком ДЧД — конферансье, безмерная любовь к брадатым бармалеям. И только, было, он нагнулся к раздаточной амбразуре, чтобы полюбопытствовать, что так позабавило рыбарей в салоне, а ему встречно чьи-то волосатые ручищи, неспешно, будто в замедленном немом кино, завели в камбуз и поставили на раздаточный стол на попа его коллективное творенье «накоешь!»

Обалдевший кок, поначалу принял подношение за известный всему миру макет «Царь-пушки на колесах», что на Красной площади. (Только что изваянный из подручного материала, то есть, из его свежей выпечки). Он даже добродушно, про себя, рассмеялся над искусными мастаками. Но когда же лучше разглядел, то чуть было не упал навзничь. Перед ним красовался, как памятник старины далекой, в полном великолепии, преогромный — мужской грех, с дерзостью взывая к нему: полюбуйся-ка, мастер, мол, на свою стряпню!

И тут же в дверях камбуза, как в овальной железной раме предстал живым портретом старпом Гога Победоносец — с — Копьем. Из усов, тонкий с горбинкой орлиный нос, придавал его костистому обличию, правдоподобие воинствующего небесного ангела. А серый, грубой вязки свитер, плотно облегавший его поджарую стать, походил на кольчугу неустрашимого воина. Сейчас ему только и не доставало белого строевого коня и боевого острого копья, которыми бы он, уроженец орлиных гор, затоптал-заколол кока-злодея, как змея ползучего!

– Усэк, салага?! — рявкнул он, кивая головой в сторону, все еще гогочуще-ржущего салона. И пуча гневливые темные глаза, которые, казалось, от ярости крутились в орбитах, перешел на устрашающий шёпот снова с сильным акцентом: — Такые, вот, пыроги, пэка-пэкарь! Послэ обэда пойдешь на выучку к коку Робынзону «Мяу»...

6. КОК РОБИНЗОН

Им оказался вовсе никакой не губернатор на затерянном в море острове. А кок на судне-«напарнике» (по совместному тралению одним тралом). Садясь в легкую шлюпку, старпом строго предупредил своего великовозрастного салагу: — Запомны: твой коллега только на берегу зовется Робынзоном. В море же он, Зыновий Степаныч. Мастэр, какого надо искать днэм с огнэм!

Ступив на борт судна-напарника, старпом сразу же поднялся в рубку к своему коллеге. А новобранец, кок Иона, напротив, по его протекции, спустился под синюю черту ватерлинии, в судовое «подполье». Где его «коллега» в одних трусах отдыхал в таком же, как и у него, «космическом ящике — голова — ноги, ноги — голова», с присобаченной сбоку доской. На рундуке, под тусклым иллюминатором-«глухарем». Видно, после обеда прилег соснуть на часок перед чаем-полдником. Так безмятежно почивать, с присвистом через завидную сопатку, мог позволить себе только король в благополучном королевстве. Или первостатейный Мастер камбузных дел, у которого все горит в руках. О таком отдохновении днем новоиспеченный кок Иона не смел даже и помечтать.

В сумраке ночника в изголовье Зиновий Степаныч, своей волосатостью на теле, как показалось новичку, был облачен в звериные шкуры золотисто-рыжей масти. За что, видно, как подумалось незваному гостю, он и получил такое прозвание у рыбарей «Робинзон»! Спросонья он долго не мог взять себе в толк, кто такой перед ним и как смел нарушить его покой в неурочное время? Да еще в открытом море. Тогда гость сам не смело представился:

– Я, ваш — коллега, — и поперхнулся от неловкости, как он, мол, смел уравнять себя, неумёху, с Мастэром, которого ищут днем с огнем?
– А-а, студент! — с каким-то сочувствием посмеялся тот сиплым, как старый кузнечный мех, бабьим голосом, что никак не вязалось с его громоздкой статью. Зиновий Степаныч уже был наслышан, по матюгальнику коротковолновой связи, об «горсоветовской» салаге на судне-напарнике. Старпом Гога Победоносец — с — Копьем лично сам взаранье договорился с ним, чтобы он, кок Робинзон, «вложил ума их пэку-пэкарю!» И на весь-то промысел: от судна — к судну...
– Однако, блин, догадываюсь, кто «подсыропил» тебе, такую веселенькую житуху. Не иначе, как наш кадровик ДЧД — Амба. — В голосе Мастера прозвучала усмешка. — Только, коллега, смотри — не пожалей. Моряки — народ таковский! Коли, что не так с харчом, могут ведь и за борт нашего брата-кока. И это своего-то кормильца. Каково, а? — И тут же усмешливо успокоил: — Да не бери в голову! Не с концами ж. А так, потехи ради, раз-другой макнут головой в море, чтобы задубел, как следно, в соленой водице. — И тут же добродушно обнадежил: — Да — шутю я!.. Ну, а как хлеба сподобить, так и быть обучу. Да и не впервой мне выручать нашего кадровика-конферансье.

И тут же, не вылезая из своей тараканьей щели, он, перевалившись на бок, приступил к уроку: — Значит, почнешь таким Макаром. Перво-наперво, заведи дрожжи. Только, смотри, не огорячи их водой. Затем брось в них сахару и дождись, чтобы они разошлись, как гулевая баба, когда её верный муж пашет в море. Потом засыпай муку и меси. И меси-меси, пока у тебя, блин, лысина не покроется мелкой испариной, как залежалый сыр на витрине. Для хлебов тесто густо не затворяй, для пирогов — на колобок. Обминая его, нет-нет, да и пришлепни, игриво эдак, ладошкой! А как только заслышишь знакомые до слез отголоски, будто хлопаешь по голому ядреному заду бедовой портовой зазнобе, считай, тесто подошло. Запекай пироги!

Зиновий Степаныч залился каким-то нутряным смехом с изнемогающими всхлипами: — Дак, все запомнил, студент? А теперь, шутки в сторону, раз оказался здесь, сам не ведая, как? И для начала запомни присловье: «Повар в поварне, как волк в овчарне, который творит волю свою!» Но для этого ему надлежит быть, как сказал бы твой старпом Гога Победоносец — с — Копьем: Мастэром!

Но и ему, Мастэру, чтобы ублажить пароходную толпу, ох, как непросто! Ежели твой распорядитель продовольствия, пароходный каптенармус, второй штурман, окажется прохиндеем. Про которых еще великий генералиссимус Суворов говаривал, что таких архаровцев, сразу можно ставить к стенке без суда и следствия. Непросто, потому, как денег отпускается на пропитание рыбарей родной Рыбкиной конторой — кот наплакал. От силы на один обед в городской захудалой забегаловке. А тут, на эти деньги четырежды раз в сутки надо усадить за стол уработавшихся бородатых бармалеев, которых я, про себя, называю галерными — отверженными каторжанами. С их зверскими аппетитами, разыгравшимися на свежем воздухе, на завтрак, обед, полдник и ужин. Не в счет этому, они, черти полосатые, готовы без конца гонять еще и чаи — крепчайшего «чайковского!» Днем — с тоски по дому, ночью — в ожидании замета. И особливо после схваченного пустыря, когда невод или трал приходят на палубу с одной тиной морскою. Непросто, потому что в команде всегда объявится кретин. Которому, как паршивой овце в отаре, все-то, блин, не то, да не так! И будет надрывно блеять, будто век не кормленая. Например, деревенский лапоть воротит нос от картошки. Она мне еще в детстве, мол, обрыднула. Городской пижон, напротив, фыркает на макароны: пусть едят их итальянцы! Третий, маменькин сын, наглядевшись на все эти выпендривания, уже гримасничает на рис: «Я — не китаец!» Не скрою, другой раз аж рука чесалась по кухонному чупизнику*** — для вразумления, по лбу упрямца!

– И продолжил в том же — духе: — Ко всему прочему, есть еще ведь и национальные вкусовые привязанности — с рождения, к чему-то своему, родимому. Взять того же, украинца, да ему, хоть каждый день подавай жареную картошку со шкварками и луком! А ведь это — гроб желудку. Белорус спит и во сне видит картофельные драники со сметаной. Литовца, чем только не ублажай, он всегда тоскует о мамкиных цеппеленай, начиненных жареным соленым шпиком. Эстонец ковыряет вилкой котлету, а сам в душе плачет: «Эх, курат, поел бы счас мульгикапсад!» Хотце, мол, батрацкого варева из жирной свинины и кислой, до слез, капусты, вперемешку с распаренной перловкой.

Непросто и уважающему себя коку видеть-то, как кто-то из олухов царя небесного поросятничает за столом. Мясную котлету-«зразу» (начиненную, порой, двойным фаршем и обряженную панировкой из молотых сухарей на взбитом яйце), разомнет ложкой по всей миске и потом чавкает, как из корыта. Непросто и уважаемому коку потрафлять многим, и в то же время у кого-то, одного, пойти нА поводу. Тогда всем будет хана! А главное, самому делу, ради которого и вышли рыбари в море. Ведь, не сплоченной за столом командой, не сваришь, ну, никакой каши. Стало быть, как пить дать, лихо пролетишь мимо кассы!

Стоящий кок на судне, батенька ты мой, это не просто повар-пекарь. Это — и мамка, и дядька-пестун, к которому идут рыбари, по-доброму. На рандеву, чтобы через порог-комингс, поделиться свежими новостями из последней домашней почты. Например, у рыбаря вышло прибавление в его семье и он сразу же топает, не к «помпе», первому помощнику капитана от парткома, а к своему кормильцу. То есть ко мне, Зиновию Чудову, зная, что я и выслушаю его, и в честь его новорожденного чада именинный пирог сварганю — накоешь, всем на радость! Не без того приходят к нему и поплакаться в жилетку. Это, когда в один распрекрасный день, рыбарь, отдавший целиком душу Нептуну, вдруг узнает из письма берегаша-благожелателя, что его краса неприступная, пока он тут гребет носом нА волну, закрутила хвостом. И пошла, ми-лая, вразнос, будто раздрызганный дизель. И этот, сердяга, тоже топает к коку. Но уже на исповедь. А к кому иному прикажешь ему податься на судне? Капитан, денно и нощно, занят государственными заботами — о Его Величестве Плане! А к «помпе», попробуй, сунься со своей разнесчастной планидой. Да он такое раздует кадило, что хоть всех святых выноси. Ведь ему, отцу-соглядатаю, сразу же захочется самому во всем разобраться. Да и подстраховаться на всякий случай, мало ли что?.. А эти разборки, известно, чем кончаются для рыбаря дальнего заплыва. «Раз дома — раздрай, то ты, блин, и неблагонадежен! Стало быть, моряк, получи, и от меня, «помпы» под дых. Визы ты не достоин!» И все дела.

Рассказчик облокотился и часто задышал, как бы размышляя, с чего бы это он, матерый морской волк, так раздухарился перед «студентом-салагой». Да и поговорили вроде бы довольно, что надо было знать ему толкового для общего дела, как напарнику, вроде бы — все сказано... Но и остановиться, видно, не смог. В открытом море не так-то часто бывают встречи с новичком с берега. И он продолжил разговор, переходя на треп — за жисть: — Такая вот, батенька ты мой, однажды, и к нашему кэпу Федотычу привалила с большой почтой бяка. Помню, среди ночи позвал он меня к себе в каюту, запер дверь на ключ и заплакал, как поется в известной моряцкой песне: «мальчуган простой». А затем, бухнул, словно в пожарный колокол: — «Зиновий, друг ты мой разлюбезный, Фроська-то, моя, краса ненаглядная, скурвилась, ведь, вконец! Дак, посоветуй мне, лопуху рогатому, когда ухнуть за борт — вниз головой?- Я ему строго отвечаю: — Мой капитан, туды-с, блин, никогда не поздно. Вот сей момент спущусь к себе на камбуз, заведу забористую бражку, а когда она, родимая, выходится, испробуем её «по-мужикам». Вот тогда и решим, как тебе, капитану из капитанов, распорядиться на свое усмотрение собственной жизнью...

Он снова тяжко задышал, растирая ладонью титястую грудь, на которой сквозь золотистую волосатость явственно просматривалась синяя татуировка. Орел с распростёртыми — от плеча до плеча — крылами, который нес, в когтях изогнутую навзничь диву, с раскосмаченными на ветру волосами.

– Да, батенька ты мой, жизнь — штука скользкая. Так и норовит, бестия — продувная, выскользнуть из рук, как увертливый угорь, — поскорбел Зиновий Степаныч. — А жену Федотыча сбила спонталыку фартовость мужа. Ох, и удатливый же в те времена был мой кэп. И жил, блин, размашисто, красиво! А вот его крутобокая и опрокидчивая, как осиновая долблёнка-душегубка, жена Фрося — без правил и ветрил, не могла удержаться на его высокой жизненной волне. Короче, от мужниных деньжищ, с постоянно — удатливого фарта. Возомнила себя эдакой королевой, которой «все, мол, мне дозволено!»

Бывало, только муж-капитан отойдет от причала в дальний заплыв, а она, с такими же, как и сама, полосато-крашеными барракудами — океанскими зубатыми щуками, которые постоянно хищничают вокруг моряцкой кассы, чтобы досрочно сорвать куш по аттестату мужа. И, скорее, бегут в ресторан. А жена во хмелю, без супруга, что и говорить, чужая баба. Это ж, и крабу понятно! А когда же Федотычу стало невмоготу терпеть выпендривания своей гривастой коноводки — красы ненаглядной. Он не стал с ней полоскать по судам грязное белье. Махнул рукой на все нажитое, к тому же они были бездетные, взял да и поменял берега. Подался к другому морю. Да так с тех пор и живет мой кэп здесь, на Балтике, безвылазно на пароходе в своей порушенной гордыне, без дома и семьи. А это, блин, для моряка дальнего заплыва, равно жить, как чайке с подрезанными крылами.

При этих словах, после небольшой паузы, Мастер камбузных дел, как-то нехорошо посмеялся: — Мне тоже некуда податься, кроме моря. А ведь в свое время, батенька ты мой, и у меня все было. И дом — полная чаша, и работа по — душе. И так же густо фартило! Не имея на груди университского поплавка, добился своим мастерством ресторанного шеф-повара в Северной Столице. Как говорится, выбился из грязи — в князи! Казалось бы, тем и ценнее нажитое. Ан, нет! Что имеем, то не ценим. Как и мурманская Фрося-капитанша, тоже обнаглел от хорошей жизни. Только выбился в люди и такие, блин, стал откалывать коленца, что теперь иногда шевельнешь извилинами в своей башке, аж волосы, чувствую, начинают отрастать вновь на лысине! Карты, ночные попойки, бабы всех мастей, из-за которых, блин, еще приохотился и тратиться на всю катушку. И что чудно! Они тоже были хороши. Подумать только! Как, кошки-стервы цапались из-за меня, черта шерстистого, да носистого. Ведь у них, вертихвосток, так. Что в мужике — диво, то для них, и мило!

Сокрушаясь от пережитого, рассказчик аж разохался: — Ой-ой, грехи наши тяжкие. А однажды, они такой фортель мне выкинули, что и вспомнить-то страшно! В конце работы еще не остывшие вчерашние соперницы явились-не запылились ко мне. Все скопом во святая-святых, на ресторанную кухню с черного хода. Да такие разъяренные! Мне невольно подумалось: не алиментов ли собрались с меня стребовать. На своих чадушек, бог знает от кого и нажитых. А потом, как выяснилось, (и надо ж было им, длинноволосым, до этого дотумкаться!), чтобы заживо сварить в большом котле, под крышкой, меня, всеми любимого шеф-повара и добряка. Да еще и словами бесчестя, называя меня смушшателем окаянным! А они, батенька ты мой, такие. У них не заржавеет! Эти, вертихвостки, когда стакнутся в круговую поруку на женском начале, на все бестии готовы. Чтобы никому не достался, и — баста!

И, видно, от вновь пережитого стресса он часто задышал, хватаясь за грудь, нещадно теребя ее пятипалым гребнем, как лошадиной железной скребницей: — А спасло меня, батенька ты мой, от явной погибели, прямо скажу, какое-то чудо! Как был в своем белом, дурцком поварском колпаке, так в нем и сиганул в окно от них, окаянных вертихвосток. Проломив наскрозь металлическую сетку от всякой крылатой мелкой нечисти. И мне еще крупно повезло, что чебурахнулся с первого этажа. А так бы, при моей-то тучности, да с такого-то — «скобарского» — нА-раз(, как пить дать, вышла б из меня отменная отбивная!

И все равно без потерь не обошлось — вывихнул ногу. Вместо того, чтобы понести меня, разнесчастного жмурила, вперед ногами, я, на мое счастье, попал на больничную койку. Ну, не везунчик ли? Ведь, будь все по-иному, я никогда бы не узнал, кто по мне умылся горючими слезами, а кто — просто позубоскалил бы: «Умер, мол, Максим, ну и Бог с ним!» А ведь вышла-то откровенная комедия-фарс. Я, как бы временно, побывал на том свете и снова возвернулся на грешную землю. Так вот, те вертихвостки, сгоряча собравшиеся, было, извести меня со света белого в котле ада, на другой день и в больницу прибежали все скопом. Только на этот раз уже, с покаянием: Зиновий, солнышко ты наше красное, на кого ты нас хотел оставить? Мы же, просто, хотели пошутковать над тобой. Для острастки, чтобы ты, «непутевый наш баловник, ни к кому другим не переметнулся». — Вот ведь, какими они оказались плутовками! Да, слава Богу, все кончилось для меня полюбовно, добром.

Рассказчик, вновь откинувшись на спину, уже благодушествуя, трагикомично пропел раздумчивым речитативом:

Были когда-то и мы рысаками,
И кучеров мы имели своих...

Немного помолчав, он вновь воодушевился: — А добром для меня стало то, что я, нежданно-негаданно, оказался на больничной койке. Рядом с контрактником советско-норвежской угольной концессии с архипелага Шпицберген. Со своим побратимом, чудаковатым Тимофеем Абраменковым — выходцем из «Новгородской Гущи». Где, по его россказням, уготованы самим Господом все земные прелести по переделке чертей на ангелов. И особливо, колобродских бабских угодников, вроде тебя, мол, Зиновий. На работников, способных зашибить немалую деньгу для дома, для семьи... И для затравки все вечера рассказывал мне байки про тундровую холодрыгу, продуваемую вселенскими ветрами. О вечном движении больших льдов на теплом течении Гольфстрим, куда нередко заплывают и гренландские киты, пуская из себя кучерявые фонтаны воды до небес. А с островных берегов архипелага, можно было, мол, запросто, дотянуться ладошкой и до серебряных труб северного сияния. А там и до полюса — рукой подать! И такая пред тобой, Зиновий, открывается, мол, красотища, аж дух захватывает! А главное, там по приходу, сразу обретаешь душевный покой. От сознания того, что тебя не достать никаким настырным вертихвосткам. И сам оттуда не слиняешь к ним, под юбку жены, ибо куда ни глянь, как в песне: «вода, вода, кругом шумит вода. Да, вечные льды — в движении...».

И так, батенька ты мой, он раззудил меня, что нестерпимо захотелось побывать в тех, мало доступных местах. Чтобы раз и навсегда, очиститься от скверны неуёмного бабника.

А раз так, то задумано-сделано! Такой уж у меня родовой, скобарский ндрав. И вот, уж выписавшись из больницы, я сразу же распрощался со своими кухмейстерскими хлопотами и отбыл на край земли к хладному океану. В Мурманске, где, пока оформлял документы, то да сё да ждал визы, пришлось поработать в рыбном порту докером-стропальщиком. И в этой ипостаси пережил долгие ночи моей первой зимы Заполярья. Затем, уже по весне, добрался-таки на углевозе и до заманчивого архипелага Шпицберген. Словно пожаловал в гости к самому — глазастому батюшке Солнцу. Где средь вод неоглядных и сверкающих плавающих льдов искать себе новую планиду. Потом, по контракту, два года, от звонка до звонка, упирался рогом в угольной преисподней, без выходных и праздников. Хотелось объявиться на материке с тугой мошной в кармане. Так бы оно и сталось, если бы по окончании контракта, при отходе теплохода на материк, не дали штормовое предупреждение. Ну, и ошалел рабочий люд от привалившегося безделья, кто на что горазд, виски, водка, бабы, карты — на все лады. Ну, и я — рыжак по масти, тоже пустил по боку все свои зароки на человеческие пагубы. На радостях кончины добровольной угольной каторги и с заработанного фарта подсел к одной разномастной компашке, этак немного перекинуться в картишки. Так как до моих «Северов» меня считали на материке отпетым картёжником. И как тут не помянуть мою тетку Устю-Скобарку. Вернее, её присказку, годящую на все случаи моей колобродской жизни: — «Коли уж привыкла собака лизать на мельнице, после помола еще теплые, жернова — одно спасенье — или жернова разбей, или собаку убей!». И к утру я уже продулся — вдрызг! Мало того, еще и в долговую «яму» ухнул, как во вьюрастый омут, ниже головы. А там — долг, батенька ты мой, святее папы Римского. Отдай — не греши, если не хочешь задарма расстаться с жизнью. И отдал его на строгий спрос. То есть, продал под расписку свою живую, шерстистую шкуру для нательной росписи одному желтолицему хлюсту, татуировщику-полинезийцу. Там, несмотря на холодрыгу, наряду с размалеванными проститутками, и такие бестии околачивались. Но надо отдать ему и — должное. Прежде, чем приступит к делу, он для моей же храбрости, угостил меня до положения риз. И потом уж, смело изукрасил меня, как Бог черепаху! Под хохот своих собутыльников. И в фас, и в профиль. И руки, и спину, и ниже её. Теперь у меня навечно красуются на ягодицах кузнецы-молотобойцы. Идешь, а они, знай, бьют себе без устали молотами, метясь в одно-енто место. Срам! И обидно то, что сам-то ты не видишь его и отмыться теперь не можно. Хоть не ходи в городскую баню, где однажды услышал, как карапуз, в удивлении, таращась на меня, спрашивал своего отца: — Папа, а что у дяди не было бумаги рисовать? Потом в уплату моего долга, не давая мне просохнуть, укутывали в оленью доху и, как суслика беспамятного, целую неделю водили меня по тайным кабакам и тавернам. В одной набедренной повязке из шнурка и вывернутой овчинной рукавицы, чтобы прикрыть грех. Водили, как рыжего ученого медведя на потеху всесветным бродягам. На одной из таких выводок, я тоже, видно, был — хорош гусь! Войдя в хмельной раж, и впрямь, будто косолапый Потапыч, рванул во всю медвежью голосину:

Во саду ли, в огороде —
черт картошку роет,
а маленькие чертенята
— ходют, собирают...

Что тут стряслось, что тут было! Не зная по-нашенски, все повскакали с мест, и пошли за мной, с прихлопами, притопами, громко блажа:

Рашен Робинзон!
Робинзон рашен!
Салют! Салют!

На другой день снимок того несусветного водевиля попал в островную вечернюю газету. По ней-то через полицию и разыскали и меня, беглеца-самовольщика. А затем вместе с газетой доставили в нашу советскую миссию. Разодетого в пух и прах, с иголочки. В черном смокинге, да еще и при шляпе-цилиндр. Артист, да и только! А за выступления в кабаках Баренцбурга, в роли «рашен Робинзона», как гонорар, мне вернули и мой картежный лихой проигрыш. Север есть Север — душа на распашку! Вот за это-то я и полюбил его от души со всеми потрохами. ... Но тут вышла и нестыковка. Поздно объявился. Мой пароход, на котором я должен был отчалить, ушел. И все равно мне обрадовались. А главное, в мисси концессии остался мой паспорт. От греха подальше меня тут же спровадили на первое рыбацкое судно. К «мурмашам», которые по окончании рейса у острова Медвежий, заходили на архипелаг сдавать треску для шахтеров. Так я и оказался залетным «пассажиром» у наших рыбаков. И вот, пока они бункеровались топливом, водой, то да сё, у их кока случилась беда. Увезли в клинику концессии на операцию аппендицита. И я, от ничегонеделанья, напросился у озадаченного пароходным несчастьем капитана тряхнуть кухмистерскими навыками. Тот, понятное дело, удивленно обрадовался и дал «добро», мол, выручай, дружище! И на засыпку подкинул вопросик, чтобы, видно, прознать, что я за птица в камбузных делах? На предмет: «Сколь с центнера муки можешь дать припеку, пека-пекарь?» За эту дотошность, я сразу смикитил «почем снетки», что предо мной, блин, «Новгородская Гуща!» Хочет уесть меня, скобаря. Однако ж, чудно. Вроде б мы и соседи, только жили каждый у своего синего озера. Но на одной закавыке мы не могли никак поступиться кровными интересами. И опять мне вопрос под дых: — Какой град главнее на Руси? Псков или Новгород?» Я, чуть было, не ошалел от его настырности. И, под простака, я ему в ответ тож «на сметливость» — на! Мол, «ежели, блин, сильно захотеть, то можно выдать на-гора припеку из центнера муки, эдак, фунтов сорок с гаком!». Знал, что далеко не всякий ответит с маху, много это или мало? В общем, оставшись оба довольными: один вопросом — на засыпку, другой ответом — накоешь! Мы, побратимы — извеку, похохотали, дескать, один другого, мол, стоим! И не сговариваясь, выдали, слово-то в слово: — Ух, выходит, мы — одного, большого болота — кислая ягода-журавина! Уж дождавшись на борт нашего страдальца из клиники, я потом и весь переход на материк хозяйничал на камбузе. И не без успеха. Это я сразу, как сказал бы твой старпом Гога, увидел по блеску глаз рыбарей, после первого моего обеда.

А по приходе в порт мой малознакомый побратим пригласил меня к себе в капитанскую каюту. На разговор, как говорят одесситы, «за жисть». И безо всяких обиняков сделал мне предложение. Ходить с ним по «северам», промышлять морскую «говядину» — треску. А мне и впрямь работа на судне пришлась по-ндраву. В любой час суток — «продрал» гляделки, и ты, блин, уже на работе! И никакой тебе заботушки на вечер — слинять, куда-то шляться. Вышел на палубу глотнуть «воздушка-свежака», куда ни глянь, кругом — вода. И никаких тебе вертихвосток на горизонте! Ну, я, много не раздумывая, согласился:

– Мой капитан: от добра добра не ищут! Вот так, батенька ты мой, я наконец-таки и обрел сам себя. А меня — будущий кэп Федотыч. Капитан из капитанов, по прозванию «Новгородская Гуща!». И опять говорю тебе: — Ну, не везунчик ли — я?

Он замолчал, видно, погружаясь во вьюрастый омут своих колобродских воспоминаний. «Студент-салага», подумал, что его аудиенция с большим Мастером камбузных дел, закончилась. И он хотел было уже уходить, но тот подал голос: — А звать-величать-то себя, как прикажешь?
– Имя-то у меня, как сказал кадровик ДЧД — конферансье, «шибко моряцкое!» — ответил гость, воспрянув духом от встречи с таким надежным наставителем. — Зовут Ионой, а величать Гаврилычем.
– Да, ты, что, шуткуешь?! — выпучившись, ошарашенно прошептал Степаныч, враз размаявшись от дрёмы. — Да ты, хоть знаешь ли, кто твой небесный тезка-то? Он же — Иона-кораблекрушенец! За что моряки однажды и сбросили его с судна, чтобы задобрить царя морей и океанов. Да с таким именем тебе только и быть в служках у Нептуна. И надо полагать, ему еще, блин, тогда крупно повезло! Его проглотил кит, у которого он пробыл в чреве три дня и три ночи. И, не дай Бог, ежели твой капитан-северянин, суевер страшенный, знает эту церковно-моряцкую сагу. Да он не только на верхний мостик поглазеть: как, да, что за бортом, но и на рабочую палубу не даст тебе, коку, высунуть носа во время замета невода.

Заметив смятение в берегаше, морской волк смилостивился, неожиданно залившись изнемогающим смехом: — А вот, по батюшке-то звучит! Хотя б для стишка на твою сегодняшнюю стряпню «пэка-пэкаря»: «Служил Гаврила хлебопеком!»

И он снова настроился на серьезный лад: — А что ж, касательно разговора про твоего святого тёзку Иону-кораблекрушенца, он умер здесь, под синей чертой ватерлинии. Раз ты мне чем-то пришелся по-ндраву, так и быть, открою тебе одну из маленьких поварских тайн. Чтоб прослыть тороватым кормильцем на судне, с которым бы команда вновь захотела выйти в море, коку надо об этом печься со дня выхода в новый рейс. Чтобы не дать маху в сохранности от порчи продуктов, ибо потом трудно наверстывать, экономя на желудках рыбарей. И через это, упаси Бог, если на переходе к дому окажется скудость на столе. Тогда сразу пиши — все твои старания за полгода в рейсе будут брошены коту под хвост. К тому же, любой уважающий себя капитан скажет, мол, путевый кок на судне, а понимать надо, скупердяй — страшенный, у которого и зимой снега не выпросишь. А это значит, у него ничто не пропадает зря, как у китайского повара, делающего сотое блюдо из одного когтя пекинской утки. А это есть здоровый дух команды, без чего не бывает рыбацкого фарта! Потому-то самые удатливые капитаны, оттого и удатливы, что подолгу ходят в море со своими коками-кормильцами, зная, что и волки будут сыты, и овцы целы.

А это значит — пароходная братва обходится без начета за перерасход денежного довольствия по продуктам. И выходит, все кругом — в ажуре. И н(у проблем!

Степаныч, видно, совсем отошел от сна, спустил на рундук ноги и не без удовольствия на размайку, стал шевелить аккуратненькими пухлыми пальцами, словно искусно перебирая кнопки клавишей баяна. И продолжал делиться своими камбузными секретами: — Например, вышло судно на промысел и догадливый кок — с царем в голове. Уже на переходе, знакомства ради с командой, которая постоянно частично обновляется, затевает на самом большем противне кулебяку. Наполовину украсив «плетенкой-неводом» с заловленными румяными рыбками. А по верху гривастой волны вылепит вкусную на вид памятку: «Братва, встренемся у кассы!» А пришли на промысел. Как только привалила первая «госпожа удача», ради встречи с которой и вышли рыбари в море. Ведь не из романтики ж они, право, по полгода баюкаются в своих «космических ящиках голова-ноги, ноги-голова», в зеленой тоске по любимой женщине.

И снова на столе — на чай-полдник для них дышит домашним духом кулебяка с хрустящей глазуревой прописью: «Молотки, бармалеи!» И уже это — не пироги, а боевые молнии, читай, соображай, ешь и радуйся! А именины моряков! А радио-депеши о рождении чад! Да мало ль поводов, чтобы порадоваться жизнью в море? И выходит, говорю тебе, при путёвом коке на судне — через день праздник! И умные капитаны ценят таких работяг-заботников, ставя их выше своих «помпов».

Это он опять про первых помощников капитана, над которыми синеглазый ильменец всегда любил трунить: «Даже самый хороший соглядатай, от парткома, дорог нам на час, а там — не знай нас! А вот, со своим побратимом, скобарем Робинзоном, то есть со мной, Зиновием Чудовым! — рассказчик многозначительно ткнул большим пальцем себе в грудь. — Буду ходить в море, пока надо мной, не скажут: «Аминь, Федотыч — вольная твоя душа!»

Разомлевший от задушевной исповеди, Зиновий Степаныч, как-то по-доброму, смотрит сверху из своего «космического ящика» на зачарованного слушателя и как бы подвел черту под своими кухмистерскими откровениям: — Дак, ты усек, что у меня и фамилия-то идет от своего родового озера — Чудь! — И он с какой-то душевной приязнью пожал новичку руку и, как благословение, сказал: — Такие вот пироги, коллега, кок Иона...

Продолжение следует.


* Начало в «Балтике», № 2/2006
** Турусы, м. мст. Новг. пустословие, лясы-балясы. (В.Даль).
*** Чупизник - половник, чумичка. (В.Даль).


> В начало страницы <