"БАЛТИКА"
МЕЖДУНАРОДНЫЙ
ЖУРНАЛ РУССКИХ
ЛИТЕРАТОРОВ

№7 (3/2006)

ИЗОБРАЗИТЕЛЬ-
НОЕ ИСКУССТВО

 

САЙТ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ В ПРИБАЛТИКЕ
Союз писателей России – Эстонское отделение
Объединение русских литераторов Эстонии
Международная литературная премия им. Ф.М. Достоевского
Премия имени Игоря Северянина
Русская община Эстонии
СОВЕРШЕННО НЕСЕКРЕТНО
На главную страницу


SpyLOG
Сийг Валентина Андреевна — искусствовед, журналист и публицист, живет в Таллине.

Валентина Сийг

И СЛОВО СТАЛО ПЛОТЬЮ

(О творчестве Леонида Соколова)

Наверное, кому­то покажется странным это удивительное чувство связи с русской культурой и русской духовностью, столь поразившее меня в таллинском художнике Леониде Соколове. Трудно сказать, из каких слагаемых формируется это чувство: из глубин генетической памяти, протеста против разобщенности людей, путешествий по реке времени? Или из мгновений, соединяющих столетия?

Потом, в разговоре, он тихо скажет:

– Оказавшись в России, я в православной церкви растворился... Помните, как у Лескова — «Бог за пазушкой»...

И все станет на свои места.

Леонид Соколов мог бы появиться на свет где­нибудь на российских просторах с их запахом шелковистых трав, пахнущих колокольчиками. Или в тех «очеловеченных» местах, где, как обозначила их русская поэтесса, «лежало озеро с отбитыми краями».

Но, как говорится, судьбу не выбирают. Он родился в средневековом Таллине. Его детство и юность прошли среди готики узких улочек, в окружении суровых крепостных стен и башен, пропитанных закаменелым бюргерским эгоизмом, с его равнодушием ко всем и ко всему.

Его мать — эстонка и русский отец познакомились в студенческую пору в Тартуском государственном университете и сформировали ту «ячейку общества», в которую когда­то легко вписывались «дети разных народов» той огромной страны, которой уже нет на географической карте.

Затем мать посвятила себя преподавательской работе. А отец стал довольно известным русским литератором, критиком, занимался переводами эстонской литературы и работал консультантом в Союзе писателей Эстонии. Прекрасный рассказчик, образованный интеллигентный человек, Алексей Николаевич Соколов был любимцем редакционного коллектива газеты «Советская Эстония», где довелось мне когда­то делать первые шаги в журналистике. Хорошо помню, что он всегда куда­то спешил и, деликатно отказываясь от частных в ту пору коллективных застолий, неизменно ссылался на одну и ту же причину: меня заждался письменный стол.

– Знаете, — печально говорит Леонид Алексеевич, — я всегда видел отца в одной и той же позе: за письменным столом в окружении справочников и словарей. Редкостный трудоголик, он кропотливо занимался переводом на русский язык мыслей эстонских писателей. А для себя все не хватало времени. Когда отца не стало, я просмотрел его архив. И было очень больно — из его собственных литературных работ там лежал только один рассказ. А ведь он столько повидал, пережил, путешествовал. Потомок офицера царской армии, он многое хранил в памяти и все это унес с собой...
– На каком языке общались ваши родители?
– Мы говорили на русском языке.

Леонид Соколов, пожалуй, один из самых загадочных живописцев, входящих в Объединение русских художников в Эстонии. Дело даже не в личном моменте — полной отрешенности от тщеславия и всякого рода публичности. Его творчеству претит любая напыщенность, броскость колорита и эффективность приёмов, рассчитанная на то, чтобы поражать, а не трогать душевные струны.

Честно говоря, отправляясь на первую деловую встречу с ним, я имела весьма определенное представление об индивидуальности этого мастера, постоянного участника престижных художественных выставок в Таллинских галереях. Что же касается его биографии и жизненных обстоятельств, то это осталось для меня, как выражались древние римляне, terra incognita.

Что вскормило вашу кисть? Примерно такой вопрос решила задать ему для начала, впрочем, без уверенности, что именно так удастся разговорить этого сдержанного, немногословного человека.

Он ждал меня у своего дома — на перекрестке трех дорог, почти в самом центре эстонской столицы и одновременно в отодвинутом на обочину тупичке, которого пока еще не коснулся глянцевый налет европейского стандарта. Что­то меланхоличное, печальное, оставшееся здесь от романтики 60­х годов, невольно вызвало у меня восклицание:

– Ничего себе! Вы живете, почти как на Муромской дорожке, где стояли три сосны!
– Странно, — заулыбался Леонид Алексеевич. — Сегодня я уже слышал эти слова про муромскую дорожку от одной своей гостьи.
– Не слишком ли много гостей для воскресного полдня?
– Что вы! В наше время не бывает много гостей. Я рано встаю. Уже сходил в церковь на утреннюю службу.

И дальше наша беседа потекла так легко и гладко, словно мы были знакомы всю жизнь.

– Сейчас будем пить кофе, — сказал художник. — Только подождем Светлану. Она пошла в магазин за сахаром.

И стал рассказывать об утренней гостье — его бывшей ученице в воскресной художественной школе.

Вот уже несколько лет Леонид Алексеевич ведет художественный класс в воскресной школе при Алесандро­Невском соборе. Занимается с детьми от 10 до 16 лет.

– Там удивительные дети, — светится он. — Совсем не похожие на тех, что мы видим на улице. Это другой мир, другая атмосфера. Ученики, помимо навыков художественного образования, изучают «Священную историю», «Закон Божий», молитвы. И все это — через икону, через Творца, через веру.

Девочка, навестившая его в это утро, год назад окончила воскресную школу и поступила в Палехское художественное училище, где во все времена был огромный конкурс и высокие требования. Помимо традиционных рисунка и живописи, абитуриенты сдают там и композицию. Но не просто — гипсовый натюрморт. А композицию на заданную тему, что значительно ярче высвечивает уровень внутренней атмосферы будущих студентов. Так, у его ученицы, например, была тема: «На Муромской дорожке». Прекрасная тема, в которой можно утонуть. Или взлететь на крыльях фантазии.

И вот эта девочка приехала в Таллин на каникулы и принесла своему учителю работы, выполненные в Палехе за год учебы. И надо было видеть, как светится учитель, радуясь успехам ученицы.

– Потрясающие рисунки! Замечательная школа. Весь первый курс студенты работают там только в технике рисунка — этой основы палехской миниатюры. И результаты очевидны.

Он говорил о своих учениках с таким, давно забытым, чувством гордости, будто от их успехов зависела его собственная жизнь.

За свои 60 лет Леонид Соколов успел не только воспитать учеников. Живописец, работающий в самых разнообразных жанрах: пейзажист, портретист, иконописец, — впрочем, эта тема требует особого разговора. Автор серии графических работ и лаковой миниатюры, он много учился и учил, пробовал, увлекался, экспериментировал. И мучительно искал себя, свое место в природе и мироздании.

Его творчество, в сущности, вобрало все впечатления, все испытания, посланные ему судьбой. Все оставило свой след: детство, юность, студенческие годы, учеба в Москве, работа в России, паломничество к «святым местам», духовно­нравственные прозрения.

У каждого художника есть свой сфинкс. Мне хочется спросить об этом. Но Леонид Алексеевич, словно угадав вопрос, начинает рассказывать:

– Пожалуй, самым важным этапом в моей жизни была Россия. Там меня покорило то, что называется материализацией народного духа, его воплощением. Поистине Божьей благодатью хочется назвать воскрешение и мощный подъем Православной церкви, всегда формировавшей русскую провинцию с ее чистотой, искренностью и уникальной самобытностью народных талантов. Ведь все прекрасное в русской культуре прорастало из русской провинции. Я счастлив, что мне выпало почти 10 лет прожить в Рязанской области. Быть преподавателем на кафедре графики в Рязанском художественном училище. И учить студентов, поразивших меня не только тягой к искусству, но и вообще — стремлением к знаниям.

Но до Рязани в его жизни была Москва, куда он отправился учиться после окончания Таллинской средней школы под влиянием семьи с ее эмигрантской ностальгией и пророссийским настроем.

Леонид Алексеевич говорил об этом так, что его хотелось слушать. Мы с ним уже «добрались» до Москвы, когда я все­таки решила задать вопрос: почему он стал художником, а не писателем, как отец?

– Наверное, это предопределение... В детстве, как и многие дети, питал склонность к рисованию. Все что­то рисовал, рисовал... В 15 лет пошел в Таллинский художественный институт на подготовительные курсы. Мои учителя — известные эстонские художники, отнеслись ко мне серьезно и, кажется, возлагали какие­то надежды. Но я рано осознал, что публичность, отнимающая много сил, не мой идеал. Ведь я человек совершенно не публичный.
– Но интерес к этой профессии все­таки был?
– Интерес был. Не было ощущения в себе таланта.
– А, может, апломба?
– Может быть.
– И когда вы ощутили в себе талант?
– Талант ведь или есть, или нет... Наверное, дело в другом. Меня изначально увлекал сам процесс. Понимаете, сама возможность отразить то, что я чувствую в мире. Его одухотворенность, загадку, тайну. И мучительное раздвоение красоты. Эрнст Неизвестный сказал однажды, что есть художники потока и художники шедевра. К художникам потока он причислял в частности Рубенса, Рембрандта, Ван­Гога...

В Москве Л.Соколов поступил в Полиграфический институт на отделение книжной графики. Надо сказать, что там ему поистине повезло с педагогами. Это были образованнейшие, умнейшие, интеллигентнейшие люди — ученики Флоренского и Фаворского. Они открыли своим студентам не только безбрежный мир истории изобразительного искусства, теории и практики книжной графики. Они привили им склонность к глубоким раздумьям, к настойчивым поискам своей темы, упорному самосовершенствованию. Во многом сформировали их взгляды на литературу и тонкости такой науки, как семиотика.

Именно оттуда и началось глубинное увлечение Леонида Алексеевича проблемой воплощения в изобразительном искусстве таких понятий, как «слово и образ», ставшее доминантой его творчества.

– Ведь что такое икона? — с грустной улыбкой сказочника спрашивает он у меня. — Логос и его изображение. С языка литературного — на язык живописи. Как писал академик Д.С.Лихачёв, зримое рассказывает, рассказываемое — зримо. Для меня нет более значимой задачи, чем достигнуть подобного состояния в своей живописи.

Он молча ставит передо мной несколько икон, написанных его кистью на деревянных досках.
Все­таки удивительна сила воздействия иконы... Лики святых, отрешенные от суеты сует, исполнены такой вселенской скорби и одновременно — такого «человеческого» ощущения мира, что у меня невольно всплывают в памяти строки от Иоанна:

«И слово стало плотью».

Кумиры нашей юности... О, если бы они знали, чем мы им обязаны!

Кумиром студента Л.Соколова был Владимир Андреевич Фаворский, выдающийся живописец, график, создатель современной школы ксилографии, знаменитый иллюстратор «Слова о полку Игореве», произведений Пушкина, Достоевского. Монументалист, театральный художник, теоретик.

Благодаря этому он защитил диссертацию на тему: «Теоретические проблемы иллюстрирования художественной литературы» — и получил ученую степень кандидата искусствоведения.

Но это будет потом, через несколько лет. А пока, получив диплом Московского полиграфического института, 24­летний график­иллюстратор, оказался на распутье.

Что дальше? Вернуться в Эстонию, к отцу?.. Или махнуть в Рязань, где в художественном институте, в 180 км от российской столицы, требовался преподаватель на открывшемся там отделении графики.

Он выбрал Рязань и никогда не пожалел об этом. Нечто бескрайное, раздольное, одухотворяющее поразило его на рязанской земле, по площади равной Эстонии и с населением в 1,5 млн. человек.

Многие студенты были старше его, имели за плечами жизненный опыт, но энтузиазм, с которым они впитывали уроки мастерства, не только вдохновлял молодого преподавателя, оказавшегося в провинции, но и заставлял относиться к работе, как к миссии, посланной для осознания самого себя.

Результат не замедлил сказаться: уже через два года 18 из 23 его учеников поступили в художественные институты.

Это вдохновляло. Он учил и учился. Писал, участвовал в выставках. Получил двухкомнатную квартиру, перевез к себе семью — жену Светлану с дочерью. А через пару лет несколько его работ в технике станковой графики были отобраны для самой престижной экспозиции того времени — Всесоюзной художественной выставки в Манеже.

С этого момента начался новый этап в его творчестве.

С чего он начался? Как сказал когда­то один эстонский поэт, «в искусстве ничего не рождается без ощущения некоего «изнемогающего» света в душе».

Наверное, именно благодаря этому свету и произошел духовный переворот художника на рязанской земле.

– Я полюбил церковь во всей ее божественной ипостаси, — говорит он. — Мне доставляет удовольствие и последовательность церковной службы, и запах ладана, и песнопения, и молитвы священников на церковнославянском языке. Мне радостно, что церковь открыла мне глаза, сформировала новое восприятие мироздания, новое понимание того, что дал нам Творец.

Особой благодатью для него стало паломничество к «святым местам». Поистине «художественной святостью» проникнуты его воспоминания о каждом из этих паломничеств.
Свято­Данилов монастырь, основанный в XIII в. и защищавший Москву от нашествия татар.
Андронников монастырь, основанный в 1360 г., где сохранились фрагменты фресок, выполненных монахом этого монастыря Андреем Рублевым, и где установлен памятник этому выдающемуся русскому иконописцу.

Троице­Сергиева Лавра, основанная в середине XV в. Сергием Радонежским, и ее величественный ансамбль православной архитектуры, включающий несколько соборов, трапезную, царские чертоги, Духовную академию, семинарию. А с 1920 г. — Историко­художественный музей­заповедник.

Наступил момент, когда он стал испытывать необходимость зафиксировать, выразить те новые сакральные ощущения, которые дал ему этот мир. Мир церковный, духовный, открывшийся ему в сорок лет.

Так икона вошла в его жизнь и творчество. А вместе с ней — живопись и пейзаж.

– Ведь природа, как икона, — цитирует он отца Меня. — Все в мировом искусстве постигается через Божий мир. В пейзаже, в иконе, во всем — присутствие Творца. Икона учит. Но я не считаю себя иконописцем.
– А кто же вы — пейзажист, портретист?
– Просто художник, который пишет иконы. И для которого крайне важно быть внутри церкви, или, как называл это Василий Розанов, хотя бы, «около церковных стен».

После рязанского был еще один московский период в жизни Л.Соколова. Он поступил в аспирантуру, перебрался в Москву, где уже шумела перестройка, вершились «судьбоносные» дела, рушилась держава. И кипела художественная жизнь.

Здесь неподалеку была семья, отец. Он ездил туда­сюда — Москва­Таллин, Таллин­Москва. Защитил диссертацию. Казалось бы, все стало налаживаться и на этом этапе. Но! Грянул бой суверенитетов. Появились границы, Москва уплыла за горизонт. Нацполитики, командующие парадом, стали вершителями судеб. Домокловым мечом повис над русскоговорящим населением бывших союзных республик национальный вопрос.

– Так на пятом десятке, — проводит некую черту художник, — мне пришлось начинать все сначала. Я вдруг осознал, что вся предыдущая жизнь была лишь набором впечатлений. Как говорил тот же, весьма почитаемый мной Василий Розанов, спектакль закончился, надо надевать шубу и идти домой. Но нет ни шубы, ни дома...

Куда идти? Он ушел в живопись. Ведь живопись, по его убеждению, это фундамент искусства.

– С живописи и начинается художник. Это возвращение в детство, освобождение от суеты сует. Когда нарушаются связи с обществом, уходишь назад — в природу, в средневековье, в икону, — печально констатирует Леонид Алексеевич.

Не притча ли это о «блудном сыне»? Возврат в икону... Да и много ли у нас найдется мастеров, проникнутых столь священным отношением к творчеству и, к тому же, отмеченных такой благодатью, как «пластическая одаренность»?

Две стены скромной квартиры Леонида Соколова увешаны его работами. Работы его жены Светланы — обаятельной женщины и самобытной художницы — размещены на кухне. Аппетитные серебристые рыбы в натюрмортах, оригинальные сюжеты, выполненные в керамике... Светлана владеет не только точным видением композиции, но и великолепным ощущением цвета. Ее произведения, в которых совмещается полное отсутствие «дамскости», «интеллектуального аккробатизма» и печаль ощущения времени, которое было «до» нас и будет «после», могли бы стать украшением роскошной витрины.

Светлана угощает нас кофе с рыжеватыми душистыми ягодами морошки. «Друзья прислали с русского Севера». И деликатно, чтобы не мешать беседе, объявляет, что ей нужно срочно быть на некой встрече.

Мы с Леонидом Алексеевичем снова возвращаемся к его картинам.

Иконы, портреты, пейзажи. Лики святых и лики природы... Вот уж поистине, природа для него — икона. Спокойно, сосредоточенно, без бурных всплесков эмоций и натиска нарочитой мощи колорита ведет он свой диалог с мирозданием. От его работ исходит удивительная энергетика.

– Пейзаж для меня важен не с точки зрения ландшафта, — звучит его голос. — Важно состояние души природы, ее внутренней сосредоточенности, самопогружения. Я могу писать только с натуры, когда хочется помолиться и вот этому солнышку, которое садится, и вот этому свету, и этой березе, осине и этой речке, полоске моря, лесу, траве...
– Вы почему­то редко вводите в свои пейзажи человека, а ведь он надменно считает себя венцом всего...
– Человек нарушает литургию природы. Никогда не знаешь, что он выкинет, что от него ждать. Не стоит докапываться. Иначе можно докопаться до такой мерзости...
– Но можно докопаться и до клада...
– Конечно. В театре, например, мы наслаждаемся лицедейством актера. Но можно ли представить себе священника в храме, который то смеется, то рыдает?.. Я говорю о благоговении перед всем, что дал нам Творец. А он ведь дал нам еще и бесценную возможность быть сотворцом процесса созидания. И чем глубже самозабвение художника, чем больше он растворяется в природе, тем меньше хочется ковыряться в человеке.

Нежелание «ковыряться в человеке» вполне объяснимо. Но как это совмещается с тем Соколовым­портретистом, который является автором интереснейшей портретной галереи? Что это — еще одно искушение «выразиться» и «излиться»?

– Портрет, — оживился художник, словно давно ждал такого вопроса, — для меня — это продолжение темы природы. Мне интересен не социальный, не общественный облик. Мне интересен человек как часть живого мира, оторванная от него. Для меня, как я уже говорил в начале разговора, нет более глубинной задачи, чем найти эквивалент того состояния пейзажа, которое очень точно выразил Николай Заболоцкий в стихотворении «Вчера, о смерти размышляя»:

И все существованья, все народы
Нетленное хранили бытие,
И сам я был не детище природы,
Но мысль ее! Но зыбкий ум ее!

Что к этому добавить? Быть может только одно: Борис Пастернак называл стихи Н.Заболоцкого «картинами в рамах». Удивительно точно.

Слово и образ...


> В начало страницы <