ЕЖЕМЕСЯЧНАЯ
ГАЗЕТА "МИР
ПРАВОСЛАВИЯ"

№ 07 (136)
июль 2009

САЙТ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ В ПРИБАЛТИКЕ
Союз писателей России – Эстонское отделение
Объединение русских литераторов Эстонии
Международная литературная премия им. Ф.М. Достоевского
Премия имени Игоря Северянина
Русская община Эстонии
СОВЕРШЕННО НЕСЕКРЕТНО
На главную страницу
 



Пушкин и православие

6 июня исполняется 210 лет со дня рождения гениального русского поэта. На протяжении всей нашей жизни его книги служат источником нашего воспитания. Просвещённая Европа, признающая высший дар Александра Сергеевича Пушкина, не всегда понимает православный дух его творчества. Так было при жизни поэта, так продолжается и в наши дни. Для внимательного читателя, таких вопросов не возникает. Православный читатель чувствует родственность души поэта и в стихах, и в прозе. Приведём несколько примеров: «Ему не было ещё тридцати лет; он не был женат; служба не обременяла его. Покойный дядя его, бывший вице-губернатором в хорошее время, оставил ему порядочное имение. Жизнь его могла быть очень приятна; но он имел несчастие писать и печатать стихи. В журналах звали его поэтом, а в лакейских — сочинителем».

Так Пушкин начинает писать портрет своего современника — поэта в «Египетских ночах». Портрет удачливого, талантливого и счастливого человека, но было одно «но» — несчастие писать и печатать стихи. Но в чём же это несчастье? Пушкин здесь же отвечает на этот вопрос.

«Несмотря на великие преимущества, коими пользуются стихотворцы (признаться; кроме права ставить винительный падеж вместо родительного и ещё кой-каких, так называемых поэтических вольностей, мы никаких особенных преимуществ за русскими стихотворцами не ведаем) — как бы то ни было, несмотря на всевозможные их преимущества, эти люди подвержены большим невыгодам и неприятностям. Зло самое горькое, самое нестерпимое для стихотворца есть его звание и прозвище, которым он заклеймён и которое от него никогда не отпадает... Задумается ли он о расстроенных своих делах, о болезни милого ему человека, тотчас пошлая улыбка сопровождает пошлое восклицание; верно, что-нибудь сочиняете!»

По мнению Пушкина русский поэт не принадлежит себе, но обществу, хочет он этого или не хочет. Но на показ выставлять это служение не стремится ни один из этой братии. Пушкин показывает, на какие хитрости пускается русский поэт, «...чтобы сгладить с себя несносное прозвище».

«Разговор его был самый пошлый и никогда не касался литературы. В своей одежде он всегда наблюдал самую последнюю моду с робостью и суеверием молодого москвича, в первый раз отроду приехавшего в Петербург… Трудно поверить, до каких мелочей мог доходить человек, одарённый, впрочем, талантом и душою.

Он прикидывался то страстным охотником до лошадей, то отчаянным игроком, то самым тонким гастрономом; хотя никак не мог различить горской породы от арабской, никогда не помнил козырей и в тайне предпочитал печёный картофель всевозможным изобретениям французской кухни».

Портрет нарисован исключительно тонко, ясно, с явными элементами юродства. Но что пытается скрыть поэт под этой маской? Какие-то тонкие струны своей души, своё служение.

В «Воображаемом разговоре с Александром I» Пушкин приподнимает завесу таинственности и указывает государю, где истинные его мысли:
«Ах, Ваше величество, зачем упоминать об этой детской оде? (Имеется в виду ода «Вольность»). Лучше бы Вы прочли 3 и 6 песнь «Руслана и Людмилы», ежели не всю поэму, или 1 часть «Кавказского пленника», или «Бахчисарайский фонтан»....

В последнем произведении с особенным тихим умилением поэт рисует перед нами потайную келью Бахчисарайского ханского гарема, где скрыта молодая подвижница, решившая сохранить свое целомудрие даже в гареме, укротившая и возродившая своею кротостию своего чувственного и жестокого повелителя Гирея. Вся жизнь её овеяна благодатным миром и молитвой.

«Там день и ночь горит лампада
Пред ликом Девы Пресвятой;
Души тоскующей отрада,
Там упоенье в тишине
В смиренной вере обитает,
И сердцу всё напоминает
О близкой, лучшей стороне...
И между тем, как все вокруг
В безумстве неги утопает,
Святыню строгую скрывает
Спасенный чудом уголок...»

В своих сказках Пушкин наиболее ярко нарисовал красоту православной веры русского народа. В «Сказке о царе Салтане» он пишет:

«Вот открыл царевич очи;
Отрясая грезы ночи,
И дивясь, перед собой
Видит город он большой,
Стены с частыми зубцами,
И за белыми стенами
Блещут маковки церквей
И святых монастырей.
Оглушительный трезвон
Поднялся со всех сторон;
К ним народ навстречу валит,
Хор церковный Бога хвалит»

В сказках служение поэта проявляется по-детски открыто. Но есть произведения, в которых требуется умение показать пороки общества, не став в позу обличителя, и не скатиться в болото пошлости. По этому поводу сам Пушкин пишет в первой песне «Монаха»:

«А ты поэт, проклятый Аполлоном,
Испачкавший простенки кабаков,
Под Геликон упавший в грязь с Вильоном,
Не можешь ли ты мне помочь, Барков?
С усмешкою даёшь ты мне скрыпицу,
Сулишь вино и музу полдевицу:
«Последуй лишь примеру моему». –
Нет, нет, Барков! Скрыпицы не возьму,
Я стану петь, что в голову придётся,
Пусть как-нибудь стих за стихом польётся».

И как может взять скрыпицу Баркова поэт, воспитанный на сказках и рассказах своей няни Арины Радионовны. Свои детские воспоминания Пушкин использует в «Евгении Онегине», когда няня Татьяны обращается к ней со словами:

«Дитя моё, ты не здорова;
Господь, помилуй и спаси!
Дай, окроплю святой водою,
Дитя моё, Господь с тобою!»

Но не одна Арина Радионовна участвовала в православном воспитании поэта. Настоятель Святогорского монастыря игумен Иона — старец святой жизни, по свидетельству современников, и священник Иларион Михайлович Раевский, были для Пушкина любящими духовными врачами. Они постоянно привлекали его к общецерковной молитве — особенно, Великим Постом. По воспоминаниям Пушкина он был так тронут Великопостной молитвой преподобного Ефрема Сирина, что само собой родилось переложение этой молитвы, которое не оставляет равнодушным ни одного читающего:

«Отцы пустынники и жены непорочны,
Чтоб сердцем возлетать во области заочны,
Чтоб укреплять его средь дольних бурь и битв,
Сложили множество Божественных молитв;
Но ни одна из них меня не умиляет,
Как та, которую священник повторяет
Во дни печальные Великого Поста;
Всех чаще мне она приходит на уста
И падшаго крепит неведомою силой;
Владыко дней моих! Дух праздности унылой,
Любоначалия, змеи сокрытой сей,
И празднословия не дай души моей.
Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья,
Да брат мой от меня не примет осужденья,
И дух смирения, терпения, любви
И целомудрия мне в сердце оживи.»

Особенно ценно было для Пушкина постоянное соприкосновение с Святогорским монастырём, как хранителем старого русского благочестия, духовно питавшим множество людей, черпавших от него не только живую воду веры, но и духовную культуру вообще. Именно здесь рождается огненный образ «Пророка», представляющий из себя почти единственное явление в мировой литературе, как апофеоз призвания поэта на земле.

«Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился,
И шестикрылый серафим
На перепутье мне явился;
Перстами лёгкими, как сон,
Моих зениц коснулся он:
Отверзлись вещие зеницы,
Как у испуганной орлицы.
Моих ушей коснулся он,
И их наполнил шум и звон:
И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полёт,
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье.
И он к устам моим приник,
И вырвал грешный мой язык,
И празднословный и лукавый,
И жало мудрыя змеи
Вложил десницею кровавой.
И он мне грудь рассек мечом,
И сердце трепетное вынул,
И угль, пылающий огнем,
Во грудь отверстую водвинул.
Как труп в пустыне я лежал,
И Бога глас ко мне воззвал:
«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею Моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей».

Поэтическое переложение «Молитвы Господней» менее известно, но не менее вдохновенно и проникновенно.

«Отец людей, Отец Небесный,
Да имя вечное Твое
Святится нашими устами,
Да придет Царствие Твое,
Твоя да будет воля с нами,
Как в небесах, так на земли,
Насущный хлеб нам ниспосли
Твоею щедрою рукою.
И как прошаем мы людей,
Так нас, ничтожных пред Тобою,
Прости, Отец, Твоих детей.
Не ввергни нас во искушенье,
И от лукаваго прельщенья
Избави нас».

Сохранив почти неприкосновенным весь канонический текст Евангельской молитвы, Пушкин сумел передать здесь и самый ея дух, как мольбы детей, с доверием и любовию, обращающих свой взор из этой земной юдоли к Всеблагому своему Небесному Отцу. Пушкин был глубоко религиозный и воцерковленныи православный христианин. Его воспитание основывалось на Законе Божием, чтении Евангелия, изучения Псалтири и Пророков. Не случайно многие его произведения связаны именно с этими книгами.

Использованы материалы очерка
МИТРОПОЛИТА АНАСТАСИЯ
«ПУШКИН В ЕГО ОТНОШЕНИИ К РЕЛИГИИ
И ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ».

 

Об истинном просвещении

Из сочинений Александра Сергеевича Пушкина

Последние происшествия обнаружили много печальных истин. Недостаток просвещения и нравственности вовлёк многих молодых людей в преступные заблуждения. Мы увидели либеральные идеи необходимой вывеской хорошего воспитания. Надлежит защитить новое, возрастающее поколение, ещё не наученное никаким опытом и которое скоро явится на поприще жизни со всей пылкостью первой молодости, со всем её восторгом и готовностью принимать всякие впечатления.

Не одно влияние чужеземного идеологизма пагубно для нашего Отечества; воспитание или, лучше сказать, отсутствие воспитания есть корень всякого зла. Не просвещению, но праздности ума. Более вредной, чем праздность телесных сил, недостатку твёрдых познаний должно приписать сие своевольство мыслей, источник буйных страстей, сию пагубную роскошь полупознаний, сей порыв в мечтательные крайности, коих начало есть порча нравов, а конец — погибель.

В России домашнее воспитание есть самое недостаточное, самое безнравственное: ребёнок видит одни гнусные примеры, своевольничает или рабствует, не получает никаких понятий о справедливости, о взаимных отношениях людей, об истинной чести. Историю русскую должно будет преподавать по Карамзину. «История государства Российского» есть не только произведение великого писателя, но и подвиг честного человека. Россия слишком мало известна русским; сверх её истории, её статистика, её законодательство требуют особенных кафедр. Изучение России должно будет преимущественно занять умы молодых, готовящихся служить Отечеству верою и правдою, имея целью искренно и усердно соединиться с правительством в великом подвиге улучшения государственных постановлений, а не препятствовать ему, безумно упорствуя в тайном недоброжелательстве.

Гордиться славой своих предков не только можно, но и должно; не уважать оной есть постыдное малодушие. Государственное правило, говорит Карамзин, ставит уважение к предкам в достоинство гражданину образованному. Греки в самом своём унижении помнили славное происхождение своё и тем самым уже были достойны своего освобождения. Может ли быть пророком в частном человеке то, что почитается добродетелью в целом народе? Предрассудок сей, утверждённый демократической завистью некоторых философов, служит только к распространению низкого эгоизма. Бескорыстная мысль, что внуки будут уважены за имя, нами им переданное, не есть ли благороднейшая надежда человеческого сердца?

Есть книга, коей каждое слово истолковано, объяснено, проповедано во всех концах земли, применено ко всевозможным обстоятельствам жизни и происшествиям мира, из коей нельзя повторить ни единого выражения, которого не знали бы все наизусть, которое не было бы уже пословицею народов; она не заключает уже для нас ничего неизвестного, но книга сия называется Евангелием, и такова её вечно новая прелесть, что если мы, пресыщенные миром или удручённые унынием, случайно откроем её, то уже не в силах противиться её сладостному увлечению и погружаемся духом в её божественное красноречии. И не всуе, собираясь сказать несколько слов о книге Кроткого Страдальца, дерзнули мы упомянуть о Божественном Евангелии: мало было избранных (даже между первоначальными пастырями Церкви), которые бы в своих творениях приблизились кротостью духа, сладостью красноречия и младенческой простотой сердца к проповеди Небесного Учителя.

История древняя кончилась Богочеловеком, говорит господин Полевой. Справедливо. Величайший духовный и политический переворот нашей планеты есть христианство. В сей-то священной стихии исчез и обновился мир. История древняя есть история Египта, Персии, Греции, Рима. История новейшая есть история христианства.

Поймите же и то, что Россия никогда ничего не имела общего с остальной Европой, что история её требует другой мысли, другой формулы…

(Пушкин А.С. Избранное. М., 1999.
С. 451—454, 458—459, 474—475).

> В начало страницы <