ЕЖЕМЕСЯЧНАЯ
ГАЗЕТА "МИР
ПРАВОСЛАВИЯ"

№ 10 (91)
октябрь 2005


САЙТ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ В ПРИБАЛТИКЕ
Союз писателей России – Эстонское отделение
Объединение русских литераторов Эстонии
Международная литературная премия им. Ф.М. Достоевского
Премия имени Игоря Северянина
Русская община Эстонии
СОВЕРШЕННО НЕСЕКРЕТНО
На главную страницу
 



ВЕРА И КУЛЬТУРА

Дирижер Евгений Мравинский

(Начало см. в №8 «МП»)

Давно известная и не раз подтвержденная истина — талантливый человек талантлив во всем, и не только в разнообразных областях приложения своего таланта, но и в разных своих жизненных ситуациях и обстоятельствах. Читая дневники Мравинского за 1964-й трагический и горестный для него год, невольно поражаешься силе слова, передающего чувства, мысли, ощущения человека, ведущего записи для себя. Всего один месяц назад скончалась любимая жена Евгения Александровича — ушла молодой, после неизлечимой болезни, после 2-летнего отчаянного сопротивления этой болезни...

«2 августа. Воскресенье. Ильин день... 10.30 — к церкви. Переполнена платочками, старушками убогими... Но теплятся свечи, распахнуты Царские Врата, и паства — «малые сии» теснятся вокруг... Последние к Последнему. А день тихий, ласковый, «схимный», слабо озаренный лучами затуманенного солнца. (...) Где-то близко — песня дрозда, нежная, сочная, росистая. Служба долгая, праздничная. (...) Около 2-х повидался с батюшкой и матушкой. Условился с ними о панихиде в 40-й день... Домой шел берегом моря. Там, где так хорошо нам бывало с ней: легкая, необъятная, возносящая лазурь моря и прохлада его дыхания. (...) И вдруг — опять — точно небо разверзлось над головой: НЕТУ ЕЕ... (...) Молчание. Ничего... Никого... Пусто... И нечем дышать...» (1964 г., Усть-Нарва).

Усть-Нарвский храм и Пюхтицкий монастырь — сюда тянется Мравинский в поисках духовного утешения, облегчения и разрешения недоумений и мучительных сомнений: «4 августа. С утра моросит. В 10 ч. (...) в монастырь. Обложной дождь. По-осеннему низкие тучи. В ограде монастыря пустынно. Одинокие монашки. Почерневший от дождя, заросший высокой акацией, увешанной желтыми стручками, домик матери Силуаны. Темная горенка-келья. В углу смутные лики икон; во всю стену полки, уставленные старыми книгами. Письменный стол у окошка. Огонек керосинки на табурете. Черные, все еще... молодые глаза, до белизны бледное лицо Силуаны: «Принесли свое горе и отчаяние?.. Вера — это дар Божий... Вам еще много надо пройти». О значении самого факта произнесения молитвы. (...) «Молитва о другом человеке «поднимает» самого молящегося».

В пустом соборе входная решетка приоткрыта; прибирает монашка, позволила войти.

Лик Божией Матери;
Глаза, исполненные Добра,
Устремленные на меня;
Всевидящие.


Ближе к алтарю — в золотой ризе — икона Успения. (...) Обратный путь вновь в дожде и ненастье. Возрождение уверенности в правомочности, более того, в необходимости молитвы...»

О м. Силуане в нашей газете рассказывалось уже не раз, публиковались письма к ней ее духовного отца — прп. Силуана Афонского. Процитируем отрывок из статьи иером. Константина (Новгородцева) «Монастырское кладбище» в №1 за 2005 год: «Монахиня Силуана несла послушание заведующей монастырской гостиницей. Приветливая, с ласковой, доброй улыбкой, владевшая несколькими иностранными языками, она обладала даром живого общения с самыми разными людьми и многих приводила к вере... Была верной помощницей Владыки Вениамина (Федченкова) по Трехсвятительскому Патриаршему подворью...» Несомненно, этот дар общения, духовная помощь, врачующий и целящий сам дух монастыря и облик его заставляли вновь и вновь сюда возвращаться, слушать наставления м. Силуаны и ее духовных сопутниц.

«4 сентября (чт.)... День благословенный... в монастырь. Подъем на горку. Высокая обочина дороги со столбами, будто над обрывом в голубое небо. (...) Сжатые поля, скирды соломы, воспоминания былой осенней домовитости. Все теплее: у монастыря даже ласточки, скворцы. Главы, кресты монастыря. Вокруг в благодати, в далях осеннего дня — уходящие в дымку ярусы лесов. Но Силуаны нет — уехала. (...) Подумалось: «Не судьба. Не угодно все, чего мне здесь хотелось...» Пошел вдоль монастырской стены (...) как вдруг женщина окликнула меня. С внезапной убежденностью в важности приближающегося мгновения подошел к ней... «Я — близкий друг Н.А. (Надежда Андреевна Соболева — мирское имя м. Силуаны. — Прим. сост.). Вы пришли к ней. Говорите здесь, говорите мне все, что хотели сказать ей самой. Я узнала вас. Минуту сомневалась. Потом подумала: приехал к Н.А. Тяжело. Надо окликнуть». В радости и светлой благодарности распахнулось сердце навстречу чудесной этой встрече. А потом была беседа, и в беседе — все, чего ожидал, — и даже больше, чем ждал... Беседа: всегда молится обо мне и об И. Коснулась самых дорогих для меня черт И. Сокрушалась моими зовами-заклинаниями И.: «Вы мучаете ее». На вопрос: «В тягость ли И. радость моей любви к ней?» — ответила, что для «Там», как и для «Здесь», есть худшее и лучшее. Понимающе кивнула, когда сказал, что все во мне противится отказу от зова И. И надежды ее увидеть, пусть даже ценой осуждения. (...)

— Берегитесь людей, которые пойдут навстречу этим вашим желаниям и дадут вам чуть ли не осязаемое общение с И.: вы погубите ее.

— Вы имели неповторимое счастье — платите за него. Молитесь за И. Молитесь вообще, как умеете. Творите милостыню именем И.

— Вы должны гореть. А вы коптите. А можете гореть свечой.

— Вы большой, и в большом вашем смятении вам необходим наставник, который помог бы вам и привел бы вас к Чаше и который был бы вам как сильное плечо, на которое бы вы оперлись, чтобы потом самому стоять сильно и самостоятельно. (...)

Невесомый и радостный вернулся я в монастырь...» (1964 г.)

Глубоко личные, обнажающие всю силу любви и горя записи этого лета... В них — трудно, мало-помалу выстраивается христианское понимание и приятие случившегося. И глухое отчаяние, и боль, «подобная голоду, удушью», и зовы-заклинания ушедшей — «...вот и молодой сосняк опушки с полянками (...) с которых ее было не дозваться, не оторвать... Громко окликнул ее, как тогда... Молчание... Сотвори чудо, Господи! Сотвори чудо...» — все это стихает, отступает, когда звучит церковная молитва и тихое, простое слово отца Александра Сидорова, настоятеля Усть-Нарвского храма.

«5 августа... С 7 до 10 гостил у батюшки с матушкой... Трогательное, теплое и родное в них; невзирая на наивность, непозволительную, допотопную, доходящую до лубочности... вопреки всему, душа тянется и льнет к ним и тому, что в них... и «за ними». Батюшка разъяснил значение 9-го, 20-го и 40-го дня: «До сорока дней душа обеспокоена делами своими здесь; после 40 дней уходит в Вечность. Вам после 40 дней станет легче; молитесь каждый день: Господи, помяни новопреставленную И. И сотвори ей вечную память».

«27 августа... В 5 часов была панихида по И. Как и в пасмурное утро сорокового дня зажжены лампады. Но сегодня в церкви светло и на цветах у образа Спасителя теплится луч вечернего солнца. Никого, кроме батюшки, матушки и меня. Ни о чем старался не думать, но только следовать за словами произнесенных молитв. Перед службой была беседа об И. «Вы слишком горюете... Вы тревожите ее... Ей тяжело...» (...) Провожая меня на крыльце церкви, батюшка добавил: «Помяните: ей теперь ничего не надо, никаких «любвей», но только молитва, только молитва...» (1964 г., Усть-Нарва).

Теплые, близкие отношения связали Мравинского с о. Александром и матушкой Антониной Матвеевной. Такими разными были эти люди, а с годами становились все роднее друг другу. Через них вносились в напряженную и многотрудную жизнь Мравинского Вера, молитва, церковность, ими олицетворялись детская простота и смирение.

Идут годы, множатся дневниковые записи... Каждый год Мравинский приезжает отдыхать в Усть-Нарву, только и только сюда. На улице Олеви, 26 строится уютный дом. В соседстве — старые добрые знакомые и друзья, а рядом — близкий преданный спутник, взявший на свои плечи самое трудное в жизни человека масштаба Мравинского — заботу о здоровье, душевном покое, быте и комфорте. Сама Александра Михайловна Вавилина пишет об этом в примечаниях предельно лаконично: «Исполнен, в меру возможностей, и обет, данный мной И. Еще почти четверть века открывал для нас Мравинский прекрасный мир музыки».

«21 июля (пт.) Казанская Божия Матерь. (...) В церкви много «платочков». Все те же знакомые старички. Тот же тихий тонкий голос батюшки. Послал свечку. Стою в своем уголке. Присутствую непритязательно, непредвзято... но и не молитвенно. Почему? А потому что просить Бога сегодня не о чем: милость Его ко мне неизреченна. Поняв это, возблагодарил и прославил Его: «Благословен Бог...» (1972 г.).

«20 августа (вс.)... В церкви жарко. Аля со свечками почти всю службу выстояла. Я — выходил (...) С отчаяния стал взывать об исцелении от болезней (...), тупости и окаменения... Вышел на скамеечку, и, когда вернулся — растворились Врата и зазвучали молитвы причастные и слова: «...но во исцеление души и тела» (!!!)... (...) Потом замыкание калитки матушкой — пустой храм, две лампадки. Батя с трепетом сердечным и слезами: «Христос невидимо предстоит», «Раскаялись?» Оба на коленях. Исповедь. Причастие. Голос поющей матушки. «Теплота». Минутка на веранде у них. Подарок Але — молитвенник от бати...» (1972 г.).

Молитвенник в руках Евгения Александровича появляется все чаще — и здесь он остается верным себе: честно отмечается и несобранность мысли порой, и то, что, к сожалению «...много не понимаю по-славянски...». Но зато сколько понятно и принято прямо в сердце на скромных службах в этой бедной церкви, потихоньку стареющей вместе с немногочисленными прихожанами и настоятелем:

«6 июля (вс.)... 10.15 — в церковь. (...) Вокруг нет ни одной клумбы. Все поросло травой. Цветов тоже почти нет. Знакомые немногочисленные «платочки» в церкви. Нетвердая походка батюшки, но строгость и, вопреки немощи, торжественность его ослабевающего голоса и служения: предстоит Богу по-прежнему...» (1974 г.).

«21 июля (пн.)... В 9.20 в церковь... Служба уже идет. Матушка читает Апостол. Много «платочков» (...) Голубое, детское сияние глаз старичка, обернувшегося на бой часов: детская готовность к сроку своему. (...) Верую... в Господа нашего Иисуса Христа... Рожденна, несотворенна... прежде всех век... и вот, — и мы, возвращающиеся, каждый в свой час, в Бездонность Бытия... Домой, в лоно... То самое лоно, которое было «прежде всех век», и ныне пылающее в пустом храме золотым пламенем множества свечей, в то время как крестный ход обходит храм и батюшка, старенький, голосом ребенка возглашает: «Пресвятая Богородица, спаси нас!» — и окропляет стены храма, травы и тесно толпящихся, идущих с ним... И несколько тяжелых, крупных капель святой воды упали и мне на голову и лицо. Господи! Избави меня от лукавого!..» (1975 г.).

В записях этих лет появляется все чаще взгляд «внутрь себя», самоукорение за то или иное в слове, деле и помышлении, болезненное переживание своих срывов, слабостей и раздражений в отношениях с близкими. А как горячо откликается душа Евгения Александровича на благодатный покой монастыря.

«9 сентября (вт.).. Чудесное утро. (...) В 11 — ...едем в Куремяэ. (...) Быстро промелькнула дорога: на взгорье впереди маковки монастыря. На скамейке в тени перед входом в собор Аля — бледная: головная боль (скрыла ее дома и в пути). (...) У матушки Силуаны. Ее привечание нас: «Дорогие гости!» Кисти винограда на столе, хлеб, книжки. (...) Воздух возносящий, врачующий — как родник. Солнце, синь неба, купола, ласточки. Безбоязненно, медленно пролетевший около нас голубь. (...) Молчание. Тишь великая. Чистота Божия. Я — Але: «Пройдет боль головы — не может не пройти здесь!» Плывущий встреч тучек собор-корабль. Клонятся купола в поклоне Божиему синему небу, зеленеющей лесами до края земле родной... Вернулись к матушке. «Без Бога, веры нельзя: самоубийств сколько!»; «Мысли о смерти — полезные мысли»; «Страх — так и надо...» По поводу моего «зла» — с соболезнованием: «Неудивительно, сколько всякого вокруг «такого человека»; все злое стремится завладеть»; «Надо искать помощи, чаще — причастие»; «Наставника надо...»; «Без помощи очень трудно». (...) У святого источника. (...) Домик-купальня над деревянным срубом, где водица родничка в сумерках светлая, холодная, молчаливая.. (...) День благостный, счастливый, «Божий» (Аля)...» (1975 г.).
«15 июля (чт.)... Вокруг монастыря протянулся новый сплошной забор. (...) Во дворе около собора, вдали, тихо шла фигура монахини в черном своем длинном одеянии. И вновь еще раз в жизни пахнуло несказуемо близким, ожившим, воскресшим из ушедшего или, вернее, из уходящего... Около 2-х были у матушки Силуаны: занята. Сидим на скамеечке под березой, ждем, когда уйдет некий молодой человек. Как и в прошлом году, собор во всем величии и покое наплывает на нас в небе навстречу облакам. Воркуют голуби. Матушка Силуана уходит читать Псалтирь. Очень похудела. В лице ее сквозь мученическую женственность уходящей плоти примерно проступает Лик.

У собора. Вход, как всегда, перекрыт сеткой. Но на этот раз монахиня открыла одну створку, пригласила нас молчаливым жестом руки («проходите, проходите») пройти в храм. Свет в храме, золотисто-белый иконостас, чистота, благолепие, порядок; милосердная легкость дыхания; взор очей Владимирской Божией Матери, зрящей меня, как когда-то было в Сокольниках у Иверской. Казанская — строгая икона; сверкающая, лучистая риза иконы Успения Божией Матери — иконы храмового праздника. (...) Долго с Алей молитвенно вдыхали Благодать, будто погруженные в нее. (...) На кладбище. Жаркое солнце. Ряды одинаковых серебристых крестов почивших монахинь. Чисто выметенный песок промеж них. В каждой раковине цветут свежие цветы. Около церкви могила игуменьи Ангелины. И тут, за гробовой чертой, они все вместе, соборно... Как это хорошо, как утешительно представить себя лежащим так — соборно... единая, святая, Соборная и Апостольская церковь... И она — за гробом! (...) В шесть пошли ко всенощной. Когда проходили двором — ударил колокол — Благовест к вечерне... Благая весть во Тьме вечерней земли». (1976 г.).

«Записки на память» Мравинского завершаются сентябрем 1987 г. — за полгода до кончины великого дирижера. И можно было бы привести еще немало цитат, говорящих об одном — горячем желании идти по пути, который есть и Истина, и Жизнь, о шагах и падениях, силе воли и таланта... В конце своего предисловия к книге А.М.Вавилина пишет: «Был ли счастлив Мравинский? Считая себя мельчайшей частицей мироздания, вечности, он физиологически ощущал движение времени, его быстротечность, с печалью провожая каждый свершившийся миг. И потому знал, что счастье означает — быть, дышать, любить, слышать в природе музыку. И в музыке являть природу, человека, Бога...» Огромная по насыщенности жизнь великого человека к концу земного срока своего, как стрелка компаса, поворачивалась к Востоку Востоков, просветляемая и освящаемая Его Светом...

Срок настанет — Господь сына блудного спросит:
«Был ли счастлив ты в жизни земной?»
И забуду я все — вспомню только вот эти
Полевые пути меж колосьев и трав —
И от сладостных слез не успею ответить,
К милосердным коленям припав.

(И.А.Бунин).

Составила В.Хорецкая.

 

> В начало страницы <

 


 
>