ЕЖЕМЕСЯЧНАЯ
ГАЗЕТА "МИР
ПРАВОСЛАВИЯ"
№8 (77)
август 2004


САЙТ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ В ПРИБАЛТИКЕ
Союз писателей России – Эстонское отделение
Объединение русских литераторов Эстонии
Международная литературная премия им. Ф.М. Достоевского
Премия имени Игоря Северянина
Русская община Эстонии
СОВЕРШЕННО НЕСЕКРЕТНО
На главную страницу
 



К 80-ЛЕТИЮ ВЛАДЫКИ КОРНИЛИЯ

(Продолжение. Начало смотрите в предыдущих номерах)

В Иоанно-Предтеченском храме

12 сентября закончился срок моего заключения, но пришлось ещё несколько дней оставаться при лагере в Мордовии для оформления документов на получение паспорта. Когда документы были готовы, нас, целую группу освободившихся заключенных, отправили на станцию Потьма, откуда я добрался до Москвы, повидался там с друзьями и сел на поезд в Таллин, где меня встречали родные. Прямо с вокзала мы поехали в Казанскую церковь, где уже ждал отец Михаил Ридигер. Он отличался удивительной пастырской сострадательной любовью к людям и со слезами служил благодарственный молебен перед чудотворной Казанской иконой Божией Материи. Все плакали от радости, что пришел конец разлуке. Свою младшую дочь Марию я не видел все эти годы, а когда меня арестовали, ей было всего 2 с половиной года, так что она выросла без меня. Со старшей, Еленой, которой в 1957 году было 11 лет, я переписывался, и даже приезжала ко мне в лагерь вместе с моей матерью.

Пока я отбывал свой срок в заключении, Татьяне Петровне с младшей дочерью (старшая в то время жила у бабушки и приезжала только по субботам и воскресеньям) предоставили возможность жить в комнате бывшей церковной сторожки Иоанно-Предтеченской церкви в Нымме, где она была псаломщиком и пела в церковном хоре. Там поселился и я.

Меня освободили условно-досрочно, поскольку были зачёты за хороший труд, а иначе оставалось еще шесть с половиной лет заключения.

В Ныммеской церкви престарелый настоятель — протоиерей Христофор Винк, которому было уже за 80, ожидал моего освобождения, чтобы передать Иоанно-Предтеченский храм. Для меня это было полной неожиданностью. Фактически мы с ним почти и не были знакомы, так что никаких оснований для такого отношения ко мне не было. Но отец Христофор, уволившись за штат, решил продолжать служить до тех пор, пока я не выйду на свободу, Он очень ценил мою жену как псаломщицу и певчую (отец Христофор был очень музыкальным человеком и церковным композитором).

Таким образом, благодаря отцу Христофору, я сразу же оказался при церкви и, хотя не имел еще права служить, но получил возможность бывать на богослужениях, без которых так трудно было все эти годы в лагере.

Только 4 ноября я получил, наконец, назначение в Иоанно-Предтеченскую церковь. Меня предупредили при освобождении, что в течение двух недель необходимо сообщить в милицию о своем трудоустройстве, но уполномоченный Совета по делам религий затягивал оформление документов. Ко мне приходили из милиции и интересовались, почему не работаю. Правда, всё было корректно. Когда Епископ Иоанн (Алексеев) смог, наконец, всё согласовать с уполномоченным, то сразу и издал указ о моем назначении.

Больше всех этого указа ждал отец Христофор Винк, который прослужил в Ныммеском храме 37 лет. Когда я получал указ, секретарь Епархиального Управления, протоиерей Николай Кокла, сказал: «Ну, новая метла по-новому метёт». Я тогда не придал этим словам особого значения, думая, что, может быть, что-то и придется изменить. А потом уже, прослужив долгие годы, понял, что в этих словах есть очень неприятный подтекст: приходит новый человек и выметает всё, что было до него. Всё считает плохим и заводит новые порядки.

Я с этим не согласен принципиально, потому что каждый вносит свой вклад, делает то, что считает своим священническим долгом, так, как умеет и может.

Вся структура церковной жизни в Нымме была налаженной. Отец Христофор был организатором строительства Ныммеского храма, собирая деньги буквально по крупицам. Предтеченская церковь была его детищем. Когда я вступил в должность настоятеля, то не нашёл в приходе таких, кого нужно было бы «выметать». Меня окружали очень хорошие, искренние и приятные люди, начиная с самого отца Христофора. Он был очень интеллигентным человеком, широких взглядов, знатоком церковного пения и музыки вообще — до того как стать священником, он был регентом хора Нарвского Воскресенского собора. У отца Христофора были даже свои композиции, и его трудами был создан обиход церковного пения на эстонском языке. Особенностью отца Христофора было неприятие речитативов в церковном пении — все речитативные концовки служб он переложил на мелодии, и так это исполнялось в Ныммеской церкви.

Отношение отца Христофора к пению характеризует одна фраза, сказанная им как-то певчим: «Вы мне сегодня мешали молиться!» Все удивились: «Как! Неужели плохо пели?» «Нет! — ответил он, — наоборот: слишком хорошо — я вас слушал и не мог молиться!».

Когда я стал настоятелем, отец Христофор приходил в церковь, но служил очень редко, и в этом тоже сказался его характер. Я был рад, когда он служил и возглавлял службу, но уполномоченный Совета по делам религий сказал мне: «Христофор Иванович (он принципиально называл духовенство по имени-отчеству), хоть и за штатом, пусть служит, сколько хочет, в Ныммеской церкви — я не имею никаких претензий! — но каждый раз всё-таки извещайте меня, позвоните». Отец Христофор так это воспринял, что коли надо каждый раз сообщать, лучше совсем не служить!

Конечно, унизительно — однако советское время было, ничего не поделаешь!

Отец Христофор приходил в алтарь на богослужения и читал поминания — он завёл такую традицию, что в специальный синодик вносили имена всех тех, кого отпевали в Ныммеской церкви. Пока он был жив, сам этот синодик и читал. Бывало, читает имена и вдруг скажет: «Какой это был хороший человек, как много он для церкви сделал!». Со всеми людьми, которых он отпел, у отца Христофора сохранялась внутренняя связь — он не просто прочитывал имена, а помнил, знал и любил этих людей.

Правда, в его характере и в служении отражалась черта батюшек-эстонцев: он служил так, как это было принято в эстонских приходах, не слишком долго по времени и не часто, не по российской традиции. Это было трудно для меня — хотелось служить чаще и не так сокращать богослужения. Постепенно, с годами этого удалось добиться.

Мне нравилось, что отец Христофор строго придерживался порядка ведения церковных дел. В приходе не было быстрых легкомысленных решений — велась книга протоколов Церковного Совета, в которой все решения фиксировались. Не могло возникнуть никаких недоразумений с назначениями, увольнениями или зарплатами. В этой книге было детально записано, какие ремонты проводились в церкви, что приобретено и т.п.

Отец Христофор вел также церковную летопись, аккуратно записывая все приходские события, иногда своеобразно комментируя их. Он оставил мне ее в наследство. Было раньше такое правило, что каждый приход должен вести свою летопись. Он это правило неукоснительно исполнял. Эта летопись сохранилась — там всё описано: вся история создания храма, его украшения.

Продолжая заведенный отцом Христофором порядок, я тоже всё заносил в летопись — она у меня дома: четыре больших тома с иллюстрациями, фотографиями.

Отец Христофор был уже человеком престарелым, и всё окружение его было тоже пожилым, многие трудились вместе с ним с самого основания прихода. Например, помощник старосты Георгий Семёнович Бобровский — он входил в Церковный Совет в 1922-м году, когда храм только ещё строился. Средства на постройку собирались с трудом — народ там (русские эмигранты) был бедным, те, кто не мог поселиться в Таллине. Устраивались благотворительные вечера и лотереи для сбора средств на строительство церкви, обходили жертвователей с подписными листами. Храм изначально был очень бедным: перед освящением взяли лошадь и объехали таллинские церкви — кто что даст.

Собирали крохи, но где русские люди, там должна быть и церковь. Староста Василий Иванович Пууман был помоложе, но к нему настороженно и с недоверием относились — он был человек грубоватый, резкий.

Мне некого было выметать!

Вспоминая тот период и людей, с которыми мне довелось начинать, сравнивая их с теми, с кем пришлось работать впоследствии, могу сказать, что потом приходилось работать с гораздо более трудными людьми и поддерживать «дипломатические» отношения, ради пользы церковной...

Построение Церковного Совета было таково, что во главе стоял настоятель, к которому относились с уважением, к мнению которого прислушивались, считаясь с его пожеланиями. Но если у членов Совета было собственное мнение, то они его высказывали. Все это обсуждалось и принималось приемлемое для всех решение. Так поддерживались мирные отношения.

Могу вспомнить многих людей, с которыми навсегда установились мирные и добрые отношения. Например, наша казначея — Надежда Онисифоровна Михайлова, тогда уже пожилая женщина. В своё время у нее был удивительный по красоте голос, сопрано. Она была ведущей певчей в хоре Сокола. Это был соборный хор, который содержал Сокол, магнат или (на современном языке) спонсор. В «эстонское время» (т.е. до войны) она пела в Никольской церкви, где был певчим и её муж, которого почему-то потом уволили. Надежда Онисифоровна обиделась и ушла оттуда. Начала петь в Ныммеской церкви, помогала и в приходских делах, стала казначеем. Её дочь — Галина Николаевна, тоже очень милый и честный человек, была бухгалтером, так что с ее помощью вся отчетность содержалась в идеальном порядке: никаких трудностей не было, несмотря на советское время.

Регентом церковного хора был Николай Иванович Немчинов, мой бывший учитель словесности и истории в гимназии, очень скромный и интеллигентный человек. Поскольку в то время постоянного псаломщика не было, читала, в основном, моя жена, помогала ей пожилая вдова священника — Татьяна Георгиевна Виноградова. Если надо было ехать на требы, Николай Иванович никогда не отказывался, охотно помогал. Основой хора был бас Владимир Лебедев, сравнительно молодой, на котором держалось все пение. Лебедеву необходимо было платить деньги, а оформляться он боялся — время было советское. И вот, Надежда Онисифоровна свою казначейскую зарплату отдавала певчему, а сама жила на мизерную пенсию и зарплату дочери — на крохи.

Протоиерей Николай Кокла, секретарь Управления и настоятель Преображенского собора сказал мне как-то, что свой Церковный Совет он «держит на чашке кофе». Это была рекомендация. Держал ли я кого на чашке кофе? У нас была другая атмосфера, теплая, семейная. Все делалось прихожанами — убирали дрова, перед праздниками вместе мыли и чистили храм, иконы, лампады и пр.

Моя покойная супруга была общительным человеком. Люди у неё собирались и тогда, когда я был в заключении. После моего возвращения дом всегда был полон. Приходили с разными вопросами и ко мне, и к Татьяне Петровне. Получалось, что мы редко садились за стол только своей семьей. Но, хотя жили довольно скудно, всегда разделяли свою трапезу с гостями — «чем богаты, тем и рады». Конечно, и чашка кофе присутствовала, но это было не целью, а знаком гостеприимства.

Обсуждались за столом всякие и церковные, и просто жизненные проблемы. Татьяна Петровна много читала как светскую, так и духовную литературу, поэтому всегда могла вести беседы на самые разные темы, особенно связанные с музыкой, церковным пением, иконографией.

Церковная комната была площадью всего в 14 метров (а там и крестины проводили, и заседания Церковного Совета), а нам хотелось жить вместе с обеими дочерьми. Наконец, представилась возможность переехать на частную квартиру в Кивимяэ.

К моменту моего назначения храм постепенно ветшал вместе со стареющим настоятелем, был в неважном состоянии. Постройка рассчитывалась на 25 лет. Предполагалось, что со временем вместо деревянного здания будет построена каменная церковь. Но обстановка изменилась, о строительстве в советское время не могло быть и речи, да и средств не было. Отец Христофор тоже состарился, у него уже не было прежней энергии и сил.

Я застал храм почти в том виде, в котором он был построен: многое так и осталось сделанным наспех, ризница была очень бедной.

Правда, иконостас был хороший, большой — в 1939 году его привезли из закрытой церкви в Балтийском Порту (Палдиски), и он стал украшением храма. К счастью, за время служения в Вологде у меня собралась какая-то утварь — всё это очень пригодилось потом в Нымме: евангелия, кресты, чаши (это всё и сейчас в Нымме).

Но было необходимо сделать и внешний, и внутренний ремонт, а денег не было — тогда решили приводить храм в порядок постепенно.

В первый год начали с алтаря: обшили регипсом стены, поновили всё. Параллельно обновляли ризницу — нашлись люди, хорошие швеи, которые стали шить облачения, одежды на престол, жертвенник, аналои. Почти все они ушли в мир иной: Серафима Митрофановна Нууди, Тамара Ефимовна Ефимова, Ольга Аввакумовна Богданова, Анастасия Николаевна (не помню фамилию), замечательная рукодельница, золотошвейка... Всех не перечислить!

Удалось нам получить и Плащаницу из собора — она и сейчас в храме. Сделали и новую. На следующий год сделали внутренний ремонт, потом наружный и новый забор.

Все вопросы приходской жизни обсуждались на собраниях Церковного Совета, устраиваемых всегда по мере надобности. Бывали и ежегодные общие собрания прихода, на которых присутствовала не только так называемая «двадцатка», т.е. актив прихода, но и все желающие прихожане. На приходских собраниях обязательными были доклады: настоятеля — о духовной жизни, старосты — о хозяйственной, казначея — о финансовой, ревизионной комиссии — о проведённых ревизиях. Надо заметить, что ревизии у нас осуществлялись регулярно, не реже раза в год. Они приносили немало хлопот, но, тем не менее, были необходимы, подтверждалось, что имущество на месте, финансовые дела, отчетность — всё в порядке. Это устраивало наше Церковное Управление.

На приходских собраниях пополнялась новыми членами двадцатка, потому что кто-то умирал, кто-то уезжал, и поэтому у нас в двадцатке было больше двадцати человек. В советское время это было очень важно. Бывали случаи, когда под предлогом того, что нет полного состава двадцатки, закрывали храмы.

Мы стали продолжать ремонты — постепенно, по мере поступления денег.

> В начало страницы <

 

 

 
>