СОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ РОССИИ
ЭСТОНСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ

 

САЙТ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ В ПРИБАЛТИКЕ
Союз писателей России – Эстонское отделение
Объединение русских литераторов Эстонии
Международная литературная премия им. Ф.М. Достоевского
Премия имени Игоря Северянина
Русская община Эстонии
СОВЕРШЕННО НЕСЕКРЕТНО
На главную страницу


> Версия для печати <

> Конференция <

Многоречивое безмолвье

 

Что лиц милей, ушедших без возврата?
Мы были вместе. Память их жива.
Я помню каждый взгляд и все слова
Они слышней громового раската.
(Константин Бальмонт)


...Кресты, могилы, памятники, надгробные плиты, кованые ограды и каменные ограды. Молчаливые охранники святого сна некогда живых свидетелей того, что мы называем прошлым. Безмолвные символы и знаки людской памяти и духовного наследия. Здесь всегда тихо и покойно. Духовная проникновенность не терпит суеты и шума. "Архиерейский шатер" покрывает светлой тенью близлежащие холмики. Рядом с владыками и иереями на Александро-Невском русском некрополе покоятся их верные сподвижники из волшебного стана искусства, без которого само понятие духовности немыслимо столь же сколь и без самих духовников церковных.

При приближении к "шатру", почти напротив, обнаруживается надмогильная надпись, имя: Иван Харитонович Степанов. Этот видный музыкальный деятель создал некогда замечательный мужской хор, на концертах которого выступал с чтением своих стихотворений "король поэтов" Игорь Васильевич Северянин (Лотарев). Регент хора знаменитой таллинской Никольской церкви Степанов, пользовавшийся немалой популярностью, искренне любил Северянина. Когда Игорь Васильевич скончался в декабре сурового военного 1941 года, за гробом его на пути к последнему месту упокоения у главной аллеи Александро-Невского кладбища шел старый дирижер в сопровождении хора печального пения "Святый Боже". Для вящей убедительности нелишним будет напомнить, что солистами в степановском хоре считали незазорным выступить такие великолепные голоса как Дмитрий Смирнов, прима-певец Мариинской оперы Иван Филиппович Филиппов, а также знаменитая певица из Эстонии Милица Корьюс, особенно памятная любителям кино по одному из классических произведений раннего кинематографа "Большой вальс". Кстати, Корьюс, как и ее сестра, ставшая впоследствии регентом хора Никольского храма, была православной. Любопытно, что на самом исходе минувшего века во вновь обретшую самостоятельность Эстонию прибыла новый чрезвычайный и полномочный посол Соединенных Штатов Мелисса Уэллс, опытный американский дипломат, за плечами которого остались долгие годы работы руководителем в представительствах США в ряде стран мира и миссиях своей страны в солидных международных организациях. А приехала она не просто в Таллин, так сказать, по месту нового назначения в главный город маленькой прибалтийской страны, граничащей с огромной по величине, силе, потенциалу культуры и по влиянию Россией, а в город молодости ее матери – певицы Милицы Корьюс...

Ближе к центру некрополя и к уже известному нам внутреннему кладбищу монахинь находится могила Александра Прохорова, руководившего длительное время известнейшим в Ревеле-Таллине русским музыкальным коллективом "Гусли". Вся семья его была не лишена дара тонкого и ладного слуха. Супруга Лидия Никитична пела солисткой здесь же в хоре, а сын Прохоровых – Сергей – стал известным эстонским дирижером и многолетним руководителем симфонического оркестра Эстонского государственного радио. Увы, летописцев этого высокой профессиональности музыкального содружества никак нельзя упрекнуть в излишне дотошной памятливости, ибо совсем-то никак не отмечен холмик над останками Сергея Александровича Прохорова – ни памятной доски, ни даже холмика... Напротив же этого места семейного упокоения похоронен не менее известный эстонский музыкальный деятель, пианист и дирижер театра оперы и балета "Эстония" Прийт Нигула, настоящая фамилия которого – Николаи – куда меньше на слуху у местных музыковедов.

Обнаруживаются и имена просто выдающиеся. В главе "...Своим присутствием животворили..." уже упоминалось о скульптурном изображении ангела в фамильном склепе Курбатовых. Если у этой усыпальницы шагнуть с аллеи направо, то для любознательного посетителя обнаружится небольшой изящный памятник, воздвигнутый таллинским хоровым обществом совместно с русским музыкальным обществом, которое долгие годы возглавлял Сергей Иванович Мамонтов, а секретарствовал в этом обществе уже известный нашим спутникам по изысканиям С.А.Прохоров. Установлен сей символ памяти как раз над прахом только что упомянутого концертмейстера Большого театра Мамонтова, после революции покинувшего советскую Россию и нашедшего пристанище в эмигрантских весях. Надобно отметить, что здесь, в Эстонии, он поначалу терпел нужду и даже вынужден был работать тапером в ресторанчике, пока одним поздним стылым вечером судьба по случаю не столкнула его с известным композитором, впоследствии классиком эстонского музыкального искусства, положившим начало целой династии музыкантов Артуром Каппом. С ним в былые российские времена Мамонтов часто общался. Ведь Капп учился в Санкт-Петербурге, был воспитан Римским-Корсаковым, Лядовым, Глазуновым, долгое время был директором Русского Императорского музыкального общества и музыкального училища в Астрахани. К моменту же встречи Капп трудился главным дирижером театра "Эстония". Именно сюда на работу рекомендовал эстонский музыкант своего давнего коллегу и соратника. Много лет проработал в театре Сергей Иванович и вряд ли можно переоценить его вклад в развитие эстонского музыкального искусства. Да и иного ожидать просто не приходилось. Скажем лишь, что мастерское аккомпанирование вызывало восхищение у самих Шаляпина, Собинова, Смирнова. "Все партии в опере Римского-Корсакова я исполняла под руководством замечательного музыканта Сергея Ивановича Мамонтова", писала знаменитая русская актриса Надежда Андреевна Обухова в своих воспоминаниях. Известный деятель культуры и педагогики Эстонии Александр Ардер, наставник замечательного оперного певца, народного артиста СССР Тийта Куузика, под руководством Мамонтова готовил партию Бориса Годунова в постановке одноименной оперы. Бас Бенно Ханзен, в прошлом солист петербургской "Мариинки", или эстонская оперная примадонна Ольга Тидеберг-Торокова всегда вспоминали с большим чувством Сергея Ивановича. Он скончался в 1938 году, но вряд ли эта давность может оправдать некоторую запущенность его могилы, ибо историю русского и эстонского музыкального искусства трудно считать полной без упоминания имени выдающегося концертмейстера. Да мало ли несправедливостей и причуд знает жизнь. Искренне жаль, например, что в дань правилам советского времени на "начальственное" Лесное кладбище – Метсакальмисту с Александро-Невского некрополя от прочих усопших обитателей волшебного царства "До-Ре-Ми" был увезен и перезахоронен прах одного из замечательных музыкантов, инспектора Санкт-Петербургской консерватории Тамма. Вряд ли бы маэстро одобрил, коли, мог бы слово молвить из своего загробья, такое вольное обхождение с собственными бренными останками, изначально преданными земле Александро-Невского пантеона.

Да, по-разному распоряжается капризная дева Фортуна жизнью людей. Тем более в разломное для стран и народов время. Иные оказались в эмигрантском "ближнем зарубежье" и не в пример нашим временам, быть может, не менее глухо отрезанными от отечества, нежели их собратья по несчастью обездоленности, которых судьбина забросила в дальние края. В связи со сказанным знатоки вспоминают имя премьера Мариинской оперы Александра Александровича, впоследствии оказавшегося в Соединенных Штатах и издавшего там прелюбопытнейшую книгу "Записки русского певца". Настоящая фамилия этого потомка нижегородского протоиерея – Покровский. Кстати, свое несколько труднопроизносимое отчество Доримидонтович он тоже изменил на более привычное для современного восприятия Дмитриевич. Певец, бывало, подолгу жил в Эстляндии, отдыхал на даче в Гунгербурге – Усть-Нарве – Нарва-Йыесуу от бесчисленных гастролей. Талант пения добро служил ему. Во всяком случае, способности и школа Санкт-Петербургской консерватории принесли намного больше плода, нежели образование полученное на биологическом факультете. Но не только оная добрая слава об Александре Дмитриевиче-Дормидонтовиче Александровиче-Покровском, между прочим, родном брате К.Д.Покровского, известного космографа и многолетнего профессора Юрьевского университета, была непоколебима во всей эстонской крестьянской округе. Практичных эстонцев особенно удивляло необыкновенное гостеприимство этого человека. По поводу сему порой происходили буквально анекдотические случаи. Об одном из них поведал автору известный в Эстонии краевед, поэт и переводчик, член Союза писателей России Юрий Дмитриевич Шумаков. Кстати, почивший сравнительно недавно, в ночь на 24 декабря 1997 года, в весьма высоком возрасте, он был похоронен по собственному завещанию рядом с приметной часовней красной кирпичной кладки на фамильном участке Александро-Невского кладбища, где покоятся его родственники, в том числе родители и супруга Ольга Владимировна Муравина. Итак, был у Александровича один знакомый эстонец из начинающих певцов. Александр Дмитриевич попросил его, поскольку сам эстонского языка не знал, помочь установить указатель к даче на местном слове. Тот посоветовал вывести крупными буквами слово: "Einelaud". Александровичу, конечно же, было невдомек, что обозначало оно вовсе не "Вход", а "Буфет", и рядом с дачей Александровичей появилась соответствующая табличка на эстонском языке. Поскольку все случилось на Троицу, то именитый певец отправился во Владимирский храм, что на берегу Наровы, подсобить клирошанам в храмовом пении. Супруге же он наказал отвечать гостям, что вернется пополудни, ибо праздничный молебен на Троицу весьма продолжителен. Словом, за время отсутствия хозяина гостиная дома его по причине насмешки проказника-знакомца – таблички-указателя "Буфет" – наполнилась многочисленными посетителями. Хозяйка радушно встречала пришедших, и все про себя удивлялась, дескать, зело гостей назвал Саша к празднику... Однако же вскоре один из пожилых "гостей" стал проявлять нетерпение и даже постукивать палкой по полу, мол, где же нерасторопный содержатель буфета. "Не беспокойтесь, муж скоро вернется", успокаивала супруга Александра Дмитриевича. С приходом Александровича недоразумение, естественно, выяснилось под всеобщий хохот, включая искренний смех самого хозяина совсем не посетовавшего на своего приятеля за такой розыгрыш. "Мне следовало давно выучить эстонский язык", благодушно бросил напоследок самокритичную фразу певец.

Превратности судьбы забросили его из Эстонии в Италию. Достатка не было. Будучи в компаниях он часто рассказывал о своих совместных выступлениях с русским певческими знаменитостями. В доме его висел великолепный портрет Федора Ивановича Шаляпина с надписью: "Саше – моему лучшему партнеру". Рассказывал он своим новым знакомым и о золотом портсигаре, подаренном лично государем императором Николаем Вторым и прочие необыкновенные истории. Кое-кому рассказы эти показались невероятными, и по подозрению в болезни душевной певец был определен в клинику чуть ли не с диагнозом "мания величия". К счастью своему здесь ему повстречался сановный "пациент", упрятанный в больницу родственниками, вознамерившимися заполучить огромное состояние. Два интеллигентных и, главное, вполне здоровых человека быстро нашли общий язык, тем более что итальянским оперный певец Александрович владел отменно, и они подружились. Через некоторое время вельможный приятель сумел вырваться из клиники и вскоре вызволил из своеобычного заведения нашего героя, гласила молва. Впоследствии, именно этот сиятельный друг снабдил Александровича средствами и составил протекцию для переезда в США... Нынче о нем мало кто вспоминает. Быть может, если бы Александр Дмитриевич остался в эмиграции "ближнего зарубежья" вспоминали чаще, думается, когда речь заходит о посещениях русских музыкальных титанов и течении их жизни на прибалтийских землях. Как бы то ни было, но, наряду с такими центрами как Париж, Берлин, Белград или Прага, Прибалтику довоенных времен все же русским культурным захолустьем считать не справедливо. Дух русского искусства не позволял выдавать за истину описания якобы полного запустения.

Совсем рядышком с монахинями таллинского Пюхтицкого подворья нашел последнее пристанище генерал Вандам, военный писатель. Почему мы упоминаем его именно в этой главе, а не в жизнеописаниях суровых воинов и в повествованиях об их ратных делах, далеких от рафинированной эстетики и изящества различных искусств? Просто сей генерал, хоть и был деятелем русской эмиграции в Эстонии, вошел в историю не военную, а литературную в качестве одного из действующих лиц известного романа Алексея Николаевича Толстого "Эмигранты", прежде известного под названием "Черное золото". Тем не менее, подобная "причастность" к литературе, думается, более лестна, нежели совсем уж сомнительная "причастность", например, к нынче особенно престижной среди снобов кинематографии из-за схожести фамилий с современным актером и спортсменом – бельгийцем Ван Даммом – исполнителем роли героев в бесконечных западных "мордобойных" кинобоевиках.

В дни своей юности автор этих строк жил в самом центре Таллина, по соседству с улицей Иманта, ныне Лаутера, что рядом ныне известной "небоскребной" гостиницей "Олимпия" и удивительным православным храмом петровских времен Казанской церковью. Последняя сейчас часто пребывает также в роли кладбищенского храма, ибо до Александро-Невского некрополя отсюда рукой подать. Однако же, дело не только в этом. В 50-60 годах часто можно было видеть шествующего по этой самой улице Иманта солидного седовласого старика. Он шел медленно, бросая суровые взгляды на галдящую мальчишечью ватагу, увлеченную своими "казаками-разбойниками". Иной раз останавливался и бросал какую-нибудь предостерегающую фразу. Даже отчаянные сорвиголовы, порой, только лишь заслышав внушительный голос, робели. Старик усмехался про себя, и, с добродушной хитринкой поглядывая на притихшую ребятню, двигался дальше. Взрослые же прохожие, нередко, заприметив его, останавливались и почтительно перешептывались. Еще бы, трудно было найти человека в Эстонии, который не знал бы в лицо классика театральной сцены и киноэкрана Антса Лаутера. Того самого, чье имя сейчас несет улица Иманта... Однако же, не каждый таллинец знал тогда, что Антс Лаутер представляет собой не только эстонскую национальную актерскую знаменитость, но также своего рода необычность и с точки зрения куда более искушенной театральной публики России. Совсем уж единицы были осведомлены о том, что седой, изможденный морщинами старый человек нет-нет, да и завернет во время своих прогулок на Александро-Невское кладбище, чтобы постоять в молчаливом раздумье у небольшого вазообразного надгробия. Так навещал он своего сына Юрия и рядом похороненную супругу Марию Ниловну Мерянскую... В далекие дни первой мировой войны в русском граде Новгороде, где в тамошнем театре молодой эстонец Антс Лаутер трудился и набирался мастерства в течение двух лет, с 1916 по 1918 год, состоялось знакомство с антрепренером и актером Нилом Ивановичем Богдановским, ставшим известным под сценической фамилией Мерянский. С его-то дочерью и сочетался браком. После известных событий в мятежной российской империи Нил Иванович тоже переехал в Эстонию и прожил здесь до глубокой старости. Когда в 1937 году старому актеру пришло время уйти из этого мира, на могилке этого человека на эстонском языке появилась надпись, которая гласила, что лежит в сырой земле прах "дедушки Русского театра". Кстати, уместным здесь будет упомянуть, что рядом с антрепренером Русского театра в Таллине Александром Прониковым покоится родственница Нила Ивановича – арфистка театра "Эстония" Зинаида Ниловна Валк-Богдановская. А на театральных подмостках "Эстонии" в те же 20-е годы выступала во время гастролей еще одна близкая по крови Нилу Мерянскому известность – русская балерина Викторина Владимировна Кригер... Судьба бывает зла. Случилась беда. Отправилась, как-то, Мария Ниловна с сыном Юрием на курорт и здесь юноша утонул на глазах у матери. Трудно судить из-за чего в конечном итоге произошел разлад, но вскоре после несчастья семья распалась. Впоследствии продолжатель дела отца, актриса и режиссер Русского театра в Таллине 20-30-х годов Мария Ниловна Мерянская трудилась в Кохтла-Ярве, где руководила также театральным коллективом. Вот об этом, казалось незначительном, и поведала скромная надмогильная ваза на православном Александро-Невском кладбище из жизни актера и режиссера дореволюционных времен, одного из основателей Государственных ансамблей Эстонской ССР в советском тылу военного лихолетья, народного художника СССР с 1948 года, лауреата государственных премий СССР и ЭССР, потрудившегося на посту художественного руководителя и главного режиссера почти во всех главных театрах Эстонии, метра эстонского театрального искусства Антса Лаутера...

Многоречивым безмолвьем ознаменовано это место, где, казалось бы, остановилось само время. Во всяком случае, для тех, кто навсегда отгорожен от нас небольшим холмиком да надмогильным знаком. Они обращены в далекое, неведомое, непознаваемое нами и пребывают в пространствах совсем иных измерений, нежели мы.

Через десять лет после развала страны под названием СССР и после распада огромного единого, но очень многообразного в своих ипостасях культурного пространства, 16-17 ноября 1999 года в Москве состоялся 10-й съезд Союза писателей России. Крупнейшее и наиболее авторитетное в народе творческое объединение литераторов ныне стало правопреемником всесоюзной писательской организации. Правда, уже без прежних объединений бывших союзных республик, в том числе и Эстонии. В кулуарах съезда автору этих строк, как делегату от русских литераторов Эстонии, привелось не раз отвечать на вопросы о происходящем в литературной жизни этой небольшой прибалтийской страны. В порядке эксперимента удалось задать группе авторитетных российских писателей встречный вопрос, дескать, кого из своих собратьев по перу из числа эстонцев помните и можете сходу, не задумываясь, назвать. В ответ прозвучало три фамилии. В их числе я услышал имя известнейшего эстонского поэта, в прошлом одного из руководителей Союза писателей Эстонии и секретарей Союза писателей СССР Арви Сийга. Нет, не случайно подсказывала профессиональным литераторам их память.

Он пришел в литературу сорок лет назад без излишнего пафоса, но крупно и навсегда. "Сийг любит свой народ..., однако ему чужда региональная ограниченность. В музыке его стихов прорываются то русские мелодии, то прекрасно уживающиеся с ними эстонские, то шум Бродвея, то крик корриды, то шумная норвежская гавань, напоминающая поэту циновку на пороге, о которую гигантские суда вытирают ноги",– написал поэт Евгений Евтушенко в предисловии к сборнику русских переводов стихотворений Арви Сийга "Снежное лето", увидевшем свет в 1985 году трудами престижного всесоюзного издательства "Художественная литература". Евтушенко в лучшие свои годы много переводил произведения Сийга и знал, что писал. Творения этого стихотворца переведены на многие языки, в первую очередь, конечно же, на русский. Под его именем выходили целые книги. Увы, не знали мы тогда, что через неполную неделю после съезда, после тяжкой и длительной болезни его не станет. 8 ноября семья тихо и скромно отметила шестьдесят первый день рождения поэта, а вечером 23 ноября он умер. Весточку ободрения от русских друзей передать ему не успели...

Если бы снова на зябком рассвете
двинуться в даль размытую.
Снова пройти бы, в траве не заметя
могилу свою забытую.

Но не будет могилы забытой. Горел, как чистая восковая свеча, ласково грея без злой копоти и черной сажи. Об этом думалось, когда отпевали поэта в таллинском кафедральном Александро-Невском соборе. Чистым высоким тенором звучал в сводах храмовых молящийся голос священника. Неслышно колыхалось пламя на свечах. Мало кто из друзей, известных эстонских литераторов, пришедших в величественный храм на последнее "прости!", знал, что Арви Сийг – православный. Они, быть может, впервые за всю свою жизнь побывали в "русской" церкви. Потом, когда на фамильном участке Александро-Невского кладбища прах поэта был предан земле, ко мне подошел один из них. Многое повидал и испытал за свои 75 лет этот стихотворец, переводчик, писатель и обладатель билета члена Союза писателей СССР, выданного аж в 1953 году. Ему привелось пройти всю войну, изрядно "поваляться" в госпиталях после тяжелого ранения. В литературных кругах Эстонии он давно широко известен своим неуемным норовом беспощадного сатирика и острослова, за что кое-кем был весьма нелюбим. Правда, как правило, тайно. Этот вечный "возмутитель спокойствия" и требовательный эстет не любит сантиментов, и на этот раз вид его, несмотря на скорбность момента, был непроницаем. Тем более неожиданно прозвучали тихие, в какой-то задумчивости, будто мимоходом обращенные ко мне слова: "Ты знаешь, уже там, в православном храме, я был поражен красотой и достоинством всего, что происходило". Мелькнула мысль: вот оно, еще одно "русское" открытие ненароком обнаруженное "для себя" образованным, эрудированным эстонским литератором, далеким от религии и тем более от православия, прошедшим огонь, воду и медные трубы. Я кивнул ему головой, мы без слов поняли друг друга и молча двинулись по аллее древнего некрополя к выходу.

Последние, опадающие со старых деревьев листья плавно ложились на ухоженный руками родни кусок земли и на букетик живых цветов. На гладкой черной плите с именем Арви Сийга высечены строки из его собственного стихотворения. Переведенные некогда известным московским поэтом на русский язык они звучат так:

Сказать всю правду мира злу на зло
смогло бы небо, если бы могло...

 

> В начало страницы <